Шрифт:
Буду все же опираться на то, что выбраться получится.
Итак, что мы имеем?
С того момента, как я не добил рапторианца, из-за информации Го Дзи жнецы били по мне и Кеме прицельно. Сперва повесили метку Отступника, потом посыпались невыполнимые задания: хардкор, Истинное Испытание. Что-то очень важное заперто у меня в голове. В настоящем, откуда меня вышвырнуло, этот сейф не вскрыть: нужен ключ, я понятия не имел, где его искать.
А здесь, в прошлом, Го Дзи живой, с целой душой. По идее, до сегодняшних 23:29 его можно разговорить. Дальше Жатва выпотрошит его и сделает из него того самого стража разлома, которого мы потом добьем всем кланом и будем считать это победой.
И главное — поиск корабля не стоил моим соклановцам ничего. Один мой день здесь — полторы минуты там, на пустоши. Пока Мигель готовит ловушку, я успею сгонять к рапторианцам и вернуться. Но прежде надо связаться со своими.
Потому день я провел на лайте: ел, пил, плавал в бассейне подальше от того, в котором Карина возвышалась под чутким руководством Кукушкина.
Хотел отдохнуть? Получите, распишитесь. Тут я на год вперед наотдыхался. Пойти, что ли, еще раз Папашу озвездюлить?
Лень. Вернусь, начнутся бои, намахаюсь.
В 23:29 перстень раскалился, и сквозь помехи прорвался клановый чат. Три секунды. Я потратил их не так, как тратил весь месяц.
«Нашел дело. Го Дзи. Вернусь».
И меня накрыло чернотой раньше, чем я успел понять, что впервые за все витки не сказал в это окно слова «вытащите».
Ответ ждал меня через сутки, в начале следующего окна, отчеканенный явно рукой Тетыщи: «Принято. Ловушка строится. Не рискуй». А следом, уже сквозь помехи, канал протащил еще два слова, не имевшие к делу никакого отношения и потому Викины: «Крош тоскует».
Крош тоскует. Я успел только кивнуть потолку, где угадывалась Австралия, и мысленно попросить кота потерпеть, а чернота уже забирала меня в новое утро.
Дальше началась самая странная деловая переписка в моей жизни: один вопрос в сутки с моей стороны, один ответ в полторы минуты с той.
Утром я отрабатывал Витька — «квест на днюху», дробовик, два сообщения вместо одного, «Это гениально» с потерянной запятой, — а потом весь день формулировал послание соклановцам. Сокращал. Резал вопрос, как коммерческое предложение в старом «Твиттере» — под лимит знаков, потому что канал пропускал четыре слова, от силы шесть.
«Кема. Где корабль Го Дзи?»
Сутки ожидания, а в начале следующего окна я услышал трескучее шипение — клекочущий, свистящий голос, склеенный из помех. Хаотичные звуки формировались в понятные слова благодаря уцелевшему в башке «Космолингвисту»:
«Горы у города. Невысоко. Мертвая зона».
«Точнее. Нужен ориентир», — успел я спросить, но ответа не получил в этот виток.
Еще сутки наслаждался едой и питьем в бассейне, на море, в баре, прежде чем Кема откликнулся:
«Хребет над серпантином. Седловина».
Серпантин я знал — та самая офигительной красоты дорога, по которой мы месяц назад, в другой жизни, спускались колонной к Мабанлоку. Хребет над ней я тоже видел: зеленая гряда, такая отвесная, на которую смотришь из машины и думаешь, что там не ходят даже козы.
«Как позвать? Нужен ключ».
Ответ пришел через сутки, и в нем Кема уложился в регламент, а потом регламент нарушил:
«Кричи: четыре по четыре кебаха». И уже в последнюю десятую долю секунды: «Скажи ему, что…»
Связь оборвалась. Что сказать? Что он что?
Скорее всего, что он жив.
К делу эта информация не относилась. Это были слова, оторванные от суточного лимита связи с командиром — хитам передавал весточку своему буфо через два месяца после его смерти и за сутки до нее, если считать гибелью потерю души, а не физическое уничтожение измененного тела.
Я записал послание Кемы в память с пометкой «доставить лично» и поймал себя на странном: на пустошь, к клану, не тянуло. Весь месяц бесцельно я бился в петле, как муха в стеклопакет, а теперь у меня появилось дело, которое прольет свет на очень многое.
Еще два окна ушли на упрощение коммуникации с рапторианцами, я заучивал и повторял шипящие звуки рапторианского, которые точно заставят их главного обратить на меня внимание: «Кема Ли-десятый», «великий буфо Го Дзи», «четыре по четыре кебаха».
Я повторял за помехами по слогам, как школьник за логопедом, потом повторял в номере, и Карина, вернувшаяся с вечеринки, застала меня однажды бормочущим рапторианское «кебах, кебах» в зеркало ванной. По ее лицу читалось, что к диагнозу «жадный» добавился «контуженый».