Шрифт:
Без звукового сигнала и без «двери открываются» стенка просто растаяла, и в кабину ворвался воздух чужого корабля — теплый, влажный, пахнущий сероводородом, уксусом и дорогими духами. Я чихнул раз пять подряд. Дышать этим было можно, а вот принюхиваться не рекомендовалось.
За проемом начинался не ангар и не трюм, а сразу коридор — низкий, граненый, со стенами цвета старой бронзы. В коридоре меня ждали двое.
Кема рядом с ними смотрелся бы подростком. Оба на голову выше него и на две — выше меня, шире в плечах, темно-зеленая чешуя отливала болотным, костяные гребни тянулись от вытянутых черепов вдоль спин, и по гребням бежала плотная резьба. За спиной у каждого висели ранцы-резервуары, вертикальные зрачки сфокусировались на мне, и приветливости в этих желтых рептильих глазах было не больше, чем во взгляде аллигатора.
Я сжал пальцы на рукояти «Нагибатора», набрал воздуха и выдал домашнюю заготовку рапторианским шипением:
— Четыре по четыре кебаха… — и добавил на русском: — … вашему дню, рапторианцы.
Чешуя на загривках у обоих поднялась дыбом, из ноздрей вырвались короткие струйки бесцветного пара, и рапторианцы защелкали и зашипели между собой. А я их понял дословно, без всякого переводчика. К счастью, «Космолингвист», вшитый в мою память, работал и в этом теле. Со скидкой, с помехами, но работал.
— Оно знает приветствие, — сказал тот, что стоял слева.
— Оно не может знать приветствие, — ответил второй, постарше, с гребнем не таким острым, будто бы стесанным со временем, как зубы старого зверя.
— Оно принесло железо жнецов. Зонд подтвердил: в его голове инфопакет с личной подписью великого буфо.
— В голове аборигена не может быть подписи великого буфо. Сомневаться в подписи — значит сомневаться в буфо.
— Вот именно, но она там есть, — сказал левый, и оба уставились на меня с выражением, которое я перевел бы так: «Эта лысая обезьяна осквернила светлый образ буфо, и его даже пристрелить нельзя без приказа».
— Я вас понимаю, — сообщил я, чтобы сэкономить всем время. — В смысле, понимаю каждое ваше слово.
Левый отшатнулся к стене, его чешуя побледнела до серого. Старший совладал с собой быстрее: замер, втянул воздух ушными щелями и включил переводчик. Из-под потолка коридора грянуло бархатным басом ночного диджея:
— Оставайтесь с нами!.. — бас прервался помехами, и переводчик заговорил сухим канцелярским языком: — Статус носителя не определен. Обоснуй право находиться здесь.
— Кема Ли-десятый, — сказал я. — Ваш хитам. Он послал меня к великому буфо Го Дзи. А вообще я из будущего, иначе откуда у меня это? — Я протянул вперед руку, демонстрируя перстень. — Отведите меня к буфо.
Старший вытянулся, выпустил из ноздри длинную ровную струю, и в коридоре стало тихо, только корабль гудел на границе слуха, как трансформаторная будка за забором. Это что, он так спросил, что со мной делать? Спрашивать я не стал.
Я поймал себя на том, что высматриваю в глубине коридора третий силуэт — мельче этих двоих, худее, будто бы Кема, с которым я еще не знаком мог подтвердить мои слова. Не высмотрел и выдохнул. Знакомиться с ним и молчать, помня про аварийную капсулу, клетку скейра и его допросы, у меня не хватило бы мужества. Мой Кема ждал снаружи, в мире, где все его мучения уже кончились. Этому еще предстояло пережить тяжелое испытание.
Ответ пришел быстро. Оба стража разом качнули головами — вниз-вверх, влево-вправо, двойной рапторианский кивок, с выдохом зеленого пара из ноздрей.
— Следуй, — сказал старший через диджея. — Стен не касаться. Не отставать. В сторону хранилищ не дышать.
Я хотел уточнить, в какую сторону дышать можно, но старший уже развернулся и пошел, волоча хвост по неровной поверхности.
Вели меня недолго. Корабль-наблюдатель оказался тесным, как подсобка супермаркета, где решили разместить еще и серверную. Коридор дважды повернул направо, за вторым поворотом в стенах появились граненые кристаллы размером в человеческий рост, с тусклым светом в глубине. Я вспомнил, что уже видел такие: в другой жизни, в мертвом корабле, откуда мне в голову перелили наследие буфо.
Пока кристаллы были живыми, свет в них дышал. Возле одного воздух пах грозой и водорослями так густо, что я остановился, принюхался и заметил висящую над постаментом объемную картинку. В ней я с опозданием узнал наш остров: зеленый хребет, делящий его на две части, серпантин, конфигурацией напоминающий тонкий кишечник из учебника, Мабанлок у воды…
Все-таки шизики, верившие в следящих за нами рептилоидов, были не так уж неправы.
Последняя грань коридора раскрылась, и я вошел к Го Дзи.
Великий буфо был крупнее своих стражей — не выше, а именно крупнее — как сейф среди офисных тумбочек. Чешуя темная, почти черная, и по краю каждой пластины шла серебристая кайма — похоже, они так седеют. Гребень его я разглядывал, наверное, дольше, чем позволяла вежливость: резьба там лежала поверх резьбы, старая вязь стерлась под новой, а новая — под следующей, и если каждый узор был записью, то на этой кости уместилась жизнь длиной в несколько моих.
Буфо полусидел в углублении, похожем на раскрытую раковину, перед ним стоял кубический сосуд с узким горлышком, и оба вертикальных зрачка сфокусировались на мне, не разъезжаясь, а это у рапторианцев, насколько я успел разобраться — знак предельного внимания.