В начале сентября, когда мы были в Москве, пошли опята. Сбор опят был когда-то семейным развлечением. Мы тогда ходили в лес вчетвером: вместе с Галей и маленьким Мишей. О том, что пора опят наступила, я узнал легко: началась торговля опятами с рук на площади у метро «Курская». 9 сентября я с Тилем отправился за грибами, Ира осталась в Москве. Грибов было много. Я успел вовремя: в будний день грибников в лесу бывает мало. А опята только появились. Возвращался домой вечером с полной корзиной.

Ира не открыла мне дверь, пришлось воспользоваться ключом. Она стояла на пороге комнаты, закутавшись в плед, ее знобило. При нулевом иммунитете, который был вызван химиотерапией, ей нельзя было простужаться. А дни, как назло, стояли прохладные, и отопление в Москве еще не включали. Как прошла для нее эта ночь, могу только догадываться — в то время мы уже спали врозь. Утром она иногда рассказывала мне, шутя, как ей не спалось, как она выходила на кухню и заваривала кофейку. А после чашечки кофе сон, вопреки всем принятым представлениям, вдруг возвращался. Но в это утро все стало иначе. У нее начались сильные боли — произошло, видимо, обрушение защитных функций организма. В растерянности я позвонил на Каширку с просьбой хоть как-то помочь. Но врач, обычно приветливая и внимательная, ответила подчеркнуто отстраненно: «Вызывайте «Скорую».

Иру доставили в больницу имени Бурденко в Лефортово. Мы с Мишей сопровождали ее. Осмысливать происходящее времени не было, нужно было что-то делать. Иру отказывались принимать. Она лежала в коридоре, пока врачи приемного покоя совещались, как с ней быть. Она, едва удерживаясь от крика, все время просила сделать обезболивающий укол. Я метался от нее к врачам. Из обезболивающих в российских больницах имеются, как известно, лишь самые примитивные средства. Это, видимо, представляется чиновникам от медицины важным средством в борьбе с распространением наркотиков.

В приемный покой вызвали заведующего реанимационным отделением, чтобы поместить Иру туда: только там можно было сделать обезболивающий укол. Я в это время находился около нее, но Мишу послал послушать, что говорят врачи. Миша вскоре возвратился и, когда я отвел его в сторону, рассказал, что услышал. Оказывается, заведующий реанимационным отделением на предложение взять Иру к себе ответил врачам из премного покоя: «Может быть, вы еще трупы будете ко мне класть?» А мне, когда я подошел к врачам, он же с очень сочувственной интонацией, поблескивая очками в модной оправе, изрек: «Крепитесь!»…

Добившись направления в терапевтическое отделение, я отправил Мишу в институт — там уже давно шли занятия.

Иру положили в трехместную палату, тесную и душную. Она стонала от боли, чем вызвала раздражение соседок — двух пожилых простоватых женщин.

«Всем плохо, что ты стонешь!» — выговаривала ей одна из них.

Ира снова то просила, то требовала сделать обезболивающий укол.

«Мне больно», — периодически повторяла она.

«Ирочка, ну нет у них морфия», — растерянно бормотал я в ответ, не зная, что делать.

И вдруг она приподняла голову над подушкой и, отчетливо разделяя слоги, сказала: «Ты бездарен!» Видимо, таким образом пытаясь задеть мое самолюбие, она надеялась, что я что-нибудь придумаю. Я бросился к дежурной сестре, стал объяснять, в каком положении Ира. Но это было бесполезно, кроме анальгина, у нее ничего обезболивающего не было. Сделали еще один укол анальгина, который, конечно, не мог помочь.

Ира вдруг вспомнила про какие-то свои таблетки, которыми раньше иногда пользовалась для снятия боли, попросила их привезти. Я помчался домой, поймав машину у ворот больницы.

Дома я сообразил позвонить Войновичу. Его жена Ира умерла в Мюнхене два года назад тоже от рака груди. Через пару дней он прилетел в Москву, и у него собрались друзья, в том числе мы с Ирой. Я тайком от Иры рассказал ему об ее болезни. Володя с тех пор не раз предупреждал меня, чтобы я звонил ему, когда будет совсем плохо. У него были дружеские отношения с директором американского хосписа в Москве.

И вот я набрал его номер, не веря в то, что застану дома. Но он сразу же взял трубку, и я сказал, что «совсем плохо» наступило. Он обещал помочь. Перезвонил буквально через две минуты и дал домашний телефон директора хосписа Веры Васильевны Миллионщиковой, сказал, что она ждет моего звонка. Вера Васильевна, когда я ей позвонил, подтвердила, что готова принять Иру немедленно, но мне необходимо иметь с собой выписку из больницы. Иначе она не сможет нам помочь.

Была пятница, конец рабочего дня. Я помчался назад в больницу. Сказал Ире, что скоро перевезу ее в другое место, где ей помогут. Но рабочий день уже кончился. Так называемый лечащий врач, к которому поступила Ира, уже ушел домой. Я обратился за выпиской к дежурному врачу, молодой женщине с неприветливым выражением лица. Она отказалась что-либо делать. «Уже седьмой час, а меня дома ждет маленький ребенок! Нужно было думать раньше», — отрезала она. Я вышел в коридор, потом вернулся в ее кабинет, стал упрашивать, предложил деньги: тысячу, две тысячи. К моему счастью, в кабинете, кроме нее, был еще один врач, молодой парень, он взялся написать нужную мне бумажку. Я вышел ожидать в коридоре. Через несколько минут этот врач вынес мне выписку. Со словами благодарности я протянул ему деньги. «Ну что вы, что вы», — решительным жестом остановил он меня. И у меня на глаза навернулись слезы — таким неожиданным оказалось простое человеческое сочувствие в этом казенном заведении.