Шрифт:
Я этого не позволю.
Только не с Питером.
Тело движется на чистом, неразбавленном инстинкте. Зрение мутнеет и наливается красным. Кинжалы успевают вовремя. Я рассекаю пасть оборотня прежде, чем его зубы вырывают кусок из тела Питера. Клыки и кровь разлетаются по заснеженному асфальту. Эмаль, плоть и грязный лед.
Волк падает на землю.
И сирабракс берет верх.
Я набрасываюсь на него.
Режу, рычу, снова и снова вгоняю кинжалы. Каждый новый взмах серебра сквозь мокрую спутанную шерсть приносит больше удовлетворения, чем предыдущий. Я теряю счет времени. Для меня существует только бойня.
— Он мертв, Вив, — хрипит Питер неизвестно сколько времени спустя. — Хватит.
Мой кинжал снова опускается в уже неподвижное сердце оборотня.
— Вив… — В голосе Софии тревога.
Но я не могу остановиться. Эта… штука… внутри меня требует крови. А тварь, чью шерсть я сейчас кромсаю, едва не обратила Питера. Моего Питера. Мою семью. На задании, куда его притащила я. Оборотень должен страдать за то, что попытался сделать с человеком, которого я люблю…
— Вив! — торопит София. — Сюда идут еще. Тебе нужно встать…
Я всаживаю клинки в тело оборотня с такой силой, что пробиваю плоть насквозь и бью по холодному асфальту под ним. Но я не могу подняться. Не могу предупредить друзей. Не могу остановиться…
А потом они оттаскивают меня от месива, которое когда-то было оборотнем, тащат за кованую ограду вокруг Шайло и дальше, в небольшую рощу.
Я вырываюсь, пока София не хватает меня за плечи. Питер крепко обхватывает за талию.
— Да что с тобой такое? — резко спрашивает София. — Там целая стая Выводка.
Когда влияние сирабракса отступает, меня поражает не осуждение в ее голосе, а то, что я вижу в ее глазах. И в глазах Питера.
Не просто беспокойство.
Страх.
— Простите, — выдыхаю я. — Я не знаю…
Но знаю.
Я прекрасно знаю, что происходит.
Сирабракс превращает меня именно в то, чего я всегда боялась. В худшее из того, на что способны эоны. Может, Старейшины и придумали легенду о том, что мы убивали смертных, но жажда крови всегда жила внутри нас, изо всех сил пытаясь вырваться наружу.
— Простите, — повторяю я, высвобождаясь из их рук.
— Все нормально, — говорит София.
Но в ее темно-карих глазах читается настороженность. И не только она.
— София…
Но тут я чувствую это.
Вернее, его.
Зализанные темные волосы, оскаленная улыбка и холодные бездушные глаза, в уголках которых не появляется ни единой морщинки даже во время истеричного, радостного смеха.
Щелк, щелк, щелк…
Нервные, нетерпеливые когти постукивают друг о друга в мрачном предвкушении за углом.
— Назад, — шепчу я, сердце колотится где-то в горле.
Мы забираемся глубже между заснеженными деревьями и выглядываем сквозь кованую ограду. На тротуаре перед Шайло Финн, двое из Выводка и его рыжеволосый колдун обнаружили то, что осталось от их оборотня.
— Наш эон, должно быть, очень разозлилась, — цокает Финн, тыкая ботинком в груду оторванной шерсти и плоти.
Хотелось бы сказать, что увиденное вызывает у меня отвращение к самой себе, но вместо этого по венам пробегает приятная дрожь. Не трогай Питера Ройдона. Точка.
— Значит, она была здесь, — говорит один из Выводка.
— Очевидно, — бормочет Финн, скаля зубы на своего подчиненного. — Хорошо, что она разделала всего лишь обращенного.
Живот скручивает. Классовая дискриминация среди девиантов вызывает отвращение.
— Что теперь, мой господин? — спрашивает колдун.
Финн опускается на корточки и проводит пальцем по останкам оборотня.
— Драка была совсем недавно. Обыщите окрестности.
Члены Выводка кивают и разбегаются, но рыжеволосый колдун остается.
— Еще десять человек на станции возле Виндзора, — говорит ему Финн. — Там наш волк видел, как она садилась в поезд. Школа должна быть где-то поблизости.
Он внимательно оглядывает район и возвышающееся здание лечебницы.
— Мы выкурим ее оттуда до новолуния.
Мы остаемся под прикрытием деревьев еще долгие минуты, пока окончательно не убеждаемся, что Финн и его Выводок ушли. Только тогда получается нормально вдохнуть. Но во мне столько стыда, что я едва заставляю себя повернуться к Софии и Питеру.