Шрифт:
Майло двое суток не переставая рвало, но родители уверяли, что это обычная инфекция и он вернется от ветеринара бодрым. Я и представить не могла, что больше его не увижу.
— Он умер? — спросил Джонни, отрываясь от планшета. Ни единой слезы. — А. Ну, он же был старый.
Мне захотелось крикнуть, что десять лет — это не старость, что возраст тут ни при чем. Майло умер. Мы никогда больше не будем с ним играть, угощать лакомствами, прыгать с ним в бассейн. Он исчез навсегда.
Смотря на сухие лица вокруг, я с яростью думала, неужели только мне не все равно. Фейт ушла играть с Синди в детскую, отец заглядывал в холодильник, Джонни унес свои гонки в сад, мать возилась с камерой.
Это шутка?
Я подошла к ней.
— Майло боялся?
Сквозь слезы я все равно увидела ее характерную недовольную гримасу.
— Откуда мне знать, Эллисон? Это был пес. Он не понимал, что происходит.
По щекам текли мокрые дорожки.
— Вы не сказали, что он умрет.
Умрет. Слово было горьким, грязным, ядовитым.
Она продолжала настраивать камеру.
— Мы не знали, что он так болен. У него была опухоль в горле. Ветеринар сказал, что он бы все равно уже недолго прожил.
Я всхлипнула и вытерла нос рукавом — плевать, как это выглядит.
— Я хотела п… попрощаться.
Она закатила глаза.
— Собаки не понимают человеческих чувств. Это бы ничего не изменило.
Эти слова будто полоснули меня по живому. А следующее, что она сделала, — просто высыпала соль на открытую рану: развернула камеру к себе.
То, как быстро она превратилась из холодной в «убитую горем», было… чистым злом. Иначе это не назовешь.
— Всем привет, — начала она тем самым фальшивым голосом, который включала, когда хотела вызвать сочувствие. — Сегодня у меня грустные новости.
Она глубоко вздохнула и закрыла глаза, будто сдерживая слезы, которых не было.
— Наш дорогой Майло ушел из жизни, — сказала она в камеру. — Он прожил с нами десять лет, и мы все очень расстроены. Вы, наверное, не видите, но я всю дорогу домой рыдала, и собралась с силами, только чтобы записать это видео.
Ее речь звучала отрепетированной, продуманной до мелочей. Зачем она притворяется, будто ей больно?
— Пожалуйста, помолитесь за нас, — продолжила она, промакнув сухие глаза французским маникюром. — Все произошло так внезапно. Мы не смогли попрощаться так, как он заслуживал. Эллисон очень тяжело переживает, сами понимаете. Эллисон, иди сюда…
— Прекрати.
Мне понадобилась секунда, чтобы понять, что это мой собственный голос. Он еще никогда не звучал таким холодным и жестким, как у моей матери.
Она метнула в меня злой взгляд из-за камеры, не опуская ее.
— Веди себя прилично, Эллисон. Скажи людям, что ты чувствуешь. Мне нужно смонтировать это видео к вечеру.
— Ты даже не плачешь, — бросила я, чувствуя, как внутри поднимается злость. Ладони вспотели, когда я сжала их в кулаки, слезы текли сами собой. — Перестань притворяться, будто тебе не все равно. И перестань меня снимать. Я не хочу сейчас в камеру. Я никогда не хочу.
Она закатила глаза, будто я была ей обузой.
— Это моя работа. Благодаря ей ты получаешь свои дорогие билеты на концерты. Дай мне спокойно снять видео, иначе останешься без ужина.
Не успев подумать, я вырвала у нее камеру и бросилась на другой конец гостиной.
— Эллисон! — заорала она.
— Нет! — крикнула я, заслоняясь от нее обеденным столом. — Ты лгунья. Тебе плевать, что Майло умер, плевать, что ты не попрощалась. Ты даже не плакала. И я не хочу быть в твоих дурацких видео. Перестань меня заставлять!
— Что тут за крики? — спросил отец, входя в столовую. Голос у него был спокойный, слишком спокойный, как будто ему вовсе не было дела, и он явился лишь для галочки — сыграть миротворца.
— Твоя дочь мешает мне работать, — процедила мать.
— Я никогда не соглашалась быть частью твоей работы, — отчеканила я.
— «Соглашалась», — передразнила она. — Слова-то какие умные. Думаешь, этим чего-то добьешься? Ты моя дочь, и ты согласишься на все, что я скажу.
— Это так не работает. — Я посмотрела на отца, заранее зная, что спор проигран. — Ты же понимаешь, что я права. Я не обязана сниматься, если не хочу.
Из-за этого меня и похитили.
Тема, о которой в нашей семье не говорили. Никогда. Словно худшего дня в моей жизни попросту не было. Я не была уверена, что Джонни вообще знал.
— Просто отдай матери камеру, Эллисон, — сказал отец ровным, почти механическим голосом, снова давая понять, что ему плевать на мои чувства. — Эти видео, в которых ты не хочешь участвовать, оплачивают все хорошие вещи, что у тебя есть. Так что веди себя прилично.
— Ты слышала отца. Прекрати быть неблагодарной и поплачь для камеры.