Дверь закрылась и замок щёлкнулся.

Я лёг на нары и уставился в потолок.

Значит, вот он — первый настоящий ответный ход Мякишева. Уголовное дело и камера. Люди, которых я отправил к врачу, вдруг оказались пострадавшими с официальными показаниями. Хотя напали тогда на деда, по всем бумагам выходило, что напали мы.

Удобно. Очень удобно.

Я закрыл глаза.

В десять утра судья Голубев. До этого времени ничего не изменится, как бы я ни думал. Значит, все надо конкретно обозначить: что говорить судье, как освободить деда, где взять деньги на авдвоката, и кто из городских жителей может выступить свидетелем с нашей стороны.

Он видел меня в деле. Инспектор Крылов, который лично принимал экзамен и знает, что я прибыл вовремя. Он не видел саму драку.

Картина начинала складываться.

Я повернулся на бок и закрыл глаза.

За стеной в соседнем крыле что-то загромыхало. Потом раздался знакомый старческий баритон, хорошо поставленный, с в каждом слоге. Ну-что же, дед себя в обиду не даст.

Деда тоже привезли.

— Я барон Травников! Я требую немедленно соединить меня с губернатором!

Дед был в хорошей форме.

Я лёг поудобнее и закрыл глаза окончательно.

Завтра будет интересный день.

Сначала требовал губернатора. Потом прокурора. Потом какого-то Аркадия Фёдоровича, которого, по его словам, обязан знать каждый уважающий себя жандарм.

Потом всё стихло. Либо устал, либо договорился. Я поставил на первой.

Я лежал на нарах и смотрел в побелённый потолок. Деревянные доски подо мной поскрипывали при каждом движении. Одеяло пахло казённой стиркой — резко, с хозяйственным мылом. За окном под потолком медленно светлело небо.

Спать я не стал.

Вместо этого я методично прокручивал в голове завтрашний день. Судья Голубев в десять утра. До этого нужно выстроить позицию. Факты на моей стороне простые: на дороге нас перекрыли первыми, я защищался. Но у Мякишева четыре свидетеля. У меня пока ни одного официального. Это неприятный перевес.

В половину девятого снова загремел замок. На завтрак мне дали, яишницу и жаренный бекон, и две сардельки сверху. Что, не говори в этом мире особенное отношение к титулу. Даже под стражу дали такой завтрак.

— Умываться через коридор направо, — сказал он и вышел, не дожидаясь ответа.

На пороге стоял Гавриил.

Вид у него был такой, будто он не спал всю ночь и пробежал через весь город дважды. Что, вероятно, было правдой.

— Ваше благородие, я договорился с дежурным офицером о свидании. Десять минут.

— Молодец. Садись.

Он вошёл, огляделся с кислым выражением и примостился на краю нар.

Гавриил помялся.

— Дед как? — спросил он.

— Ну, что-же судя по всему он хорош. Вчера орал и требовал прокурора. Даже, через толстую стену было слышно.

— Адвоката нашёл?

— Нашёл одного. Пётр Осипович Нечаев, контора на Дворянской. Но он сказал, что возьмётся только если дело не связано с Мякишевыми.

Я посмотрел на Гавриила.

Гавриил посмотрел на меня.

— Значит, Мякишев и здесь уже поработал, — сказал я спокойно.

— Похоже на то, ваше благородие. Второй адвокат, которого я нашёл — Борисов — ответил то же самое. Сослался на занятость. Третий просто не открыл дверь.

Три адвоката. Ни одного.

Это была уже не случайность. Системная работа. Мякишев закрыл юридический рынок раньше, чем нас успели арестовать. Хорошая подготовка. Вдумчивая.

— Время, — предупредил в коридоре дежурный.

Гавриил встал. Помялся.

— Что делать дальше, ваше благородие?

— Буду защищаться сам.

Гавриил смотрел на меня с выражением, в котором одновременно читались уважение и тихий ужас.

— Вы умеете?

— Нет. Но научусь по ходу.

Дежурный открыл дверь шире. Гавриил вышел.

Дверь снова закрылась.

Я остался один. В коридоре за стеной послышались шаги — несколько человек, быстрые, деловые. Потом голоса, которые я не разобрал.

Потом наступила тишина.

Без четверти десять за мной пришли. Коридор, лестница, ещё один коридор, пошире и посветлее. Зал заседаний был на втором этаже.

Он оказался казённым до последней доски, сразу видно, что государственное учреждение. Высокий потолок, узкие окна с решётками, длинный судейский стол из тёмного дерева. Вдоль стен скамьи, отполированные до блеска годами чужого ожидания. Пахло воском, пылью и бумагой.

Дед ждал меня у входа, и внутрь мы вошли вместе. Сели на левую скамью. Он держался прямо, как на смотру. Костюм был дорогой и мятый после вчерашнего, и его это не беспокоило совершенно.