Шрифт:
— Как ты думаешь, о чём она хочет со мной поговорить?
— О чём угодно, — пожал плечами Дима. — Но, предположу, что о твоём даре.
На мгновение мне стало грустно.
— Нина, не переживай. Его восстановят так же, как и память.
— Думаешь, я стану хорошим артефактором?
— Нет, ты не станешь хорошим артефактором.
— Нет…? — испугалась я.
Дима усмехнулся.
— Ты станешь самым лучшим артефактором.
Я склонила голову набок.
— Вот зачем ты меня пугаешь?
— Прости, — Дима накрыл своей рукой мою ладонь. — Не обижайся.
Уголки моих губ дрогнули.
— Не обижаюсь, — я отодвинула тарелку. — Знаешь, я, наверное, пойду к Таце Икомавне. Уж очень любопытно с ней поговорить.
— Конечно, иди, — проговорил он, накалывая вилкой сосиску. — Я тебя позже найду.
Я встала и почти побежала к выходу. Мной овладевало волнение. Хорошее волнение.
Поднявшись на второй этаж, свернула налево и, пройдя мимо нескольких кабинетов, остановилась около двери с номером четыре.
Сердце билось чаще обычного. Я огладила юбку и поднесла кулак к двери, чтобы постучать, и замерла, услышав:
— Входи, Нина.
Я толкнула дверь и вошла.
Таца Икомавна сидела за столом и рассматривала документы.
— Присаживайся, — она указала на кресло, стоявшее у стола.
Я села и невольно устремила свой взор на фотографию, висевшую на стене. На которой была изображена мама и Таца Икомавна. Молодые и счастливые.
Преподавательница перехватила мой взгляд и обернулась. Её лицо на мгновение стало задумчивым. Потом она повернулась ко мне и с теплотой сказала:
— Из-за воздействия на мой дар, я, в нашу первую встречу не поняла, что ты дочь Зои. А сейчас вижу… У вас ауры очень похожи.
— Я маму почти не помню, — мой голос дрогнул. — Мне было пять лет, когда они исчезли. Расскажите, какая она была?
Женщина откинулась на спинку кресла. Её взгляд стал далёким, будто она смотрела сквозь время.
— Она была искренняя, добрая, преданная, — преподавательница помолчала. — Зоя никогда не врала. Она говорила то, что думала. У неё было мягкое сердце… И она постоянно о тебе рассказывала.
Таца Икомавна добродушно улыбнулась, вызвав улыбку и у меня.
— Она любила рисовать, — продолжила она. — Каждая её картина — шедевр. Вкладывала в каждую частичку своей души. Она видела мир глубже… Зоя была замечательная.
У меня защипало в глазах.
— А каким был папа?
— А вот он был прирождённым лидером, — Таца Икомавна вздохнула. — Очень умный был мужчина.
Я смахнула тыльной стороной ладони выкатившиеся слёзы.
Она замолчала, посмотрела в окно и, после непродолжительной паузы задумчиво произнесла:
— Я очень рада, что их имена восстановят в истории М. О. С. Т. Они столько разрывов залатали. Настоящие герои.
— А что будет с бывшим ректором? — спросила я, сжав кулаки.
Лицо Тацы Икомавны исказилось ненавистью и злобой.
— Будет суд и справедливый приговор, — сказала она. — Такие мрази должны гнить в тюрьме. — Преподавательница посмотрела мне в глаза, — Ниночка, теперь всё будет хорошо.
— Я… — начала было я говорить, но осеклась.
Раздался телефонный звонок. Таца Икомавна взяла трубку и приложила к уху.
— Да, — сказала она и, взглянув на меня, дотронулась ладонью к груди извиняясь. — Она выйдет в конце сентября. Нет. Не в отпуске. На переподготовке. Да.
Я перевела взгляд в окно.
— Сезоны, дорогая моя, никто не отменял. У нас зима с ноября по март. — Преподавательница закрыла трубку ладонью и обратилась ко мне: — Ниночка, ты можешь идти. Чуть позже я передам тебе расписание наших занятий. К первому сентября восстановим твой дар. — Опустив руку, продолжила: — Количество часов должны быть отработаны. Иначе будет висеть долг по лекциям…
Я встала и, перейдя на шепот, произнесла:
— Спасибо… И… До свидания.
Она тепло улыбнулась мне и вернулась к собеседнику:
— Конечно, суммируйте. Это всё будет внесено в таблицу…
Я вышла из кабинета и закрыла за собой дверь. Напротив, прислонившись к стене, стоял Дима и смотрел на меня.
— Ну, наговорилась?
— Ага. Будем всё лето заниматься.
Он оттолкнулся от стены, шагнул ко мне и обнял за талию.
— Я тоже знаю, чем мы будем заниматься всё лето, — с усмешкой произнёс мой страж.