– Пройдем в другую комнату, - шепнул Костенко и легонько тронул меня за руку.
– У нас засада. Ступайте на цыпочках, не вздумайте кричать, это только ухудшит ваше положение.

Я с трудом сдержал смех - <нервический>, как пишут в иных книгах, - и прошел во вторую комнату. После того как расфранченный полковник мягко, по-кошачьи прикрыл дверь, я достал из кармана свое удостоверение.

Костенко с некоторым удивлением глянул на мою мощную краснокожую книжицу:

– Это вас вызывал Штык?

– Именно.

– Что вы тут искали?

– То, что он просил меня найти... Уликовые, как у вас говорится, материалы.

– Ключи он вам дал?

– Вам же известно, что ключей при нем не было, их похитили. Он сказал, к кому обратиться здесь, в доме...

– И к кому же?

– К Ситникову, из седьмой квартиры, в этом доме живет много художников.

– Странно, отчего он поручил достать, - Костенко усмехнулся, уликовые материалы вам, а не мне?

– Вы не похожи на милиционера.

– Это почему?

– Слишком шикарны...

– Что ж мне, в лаптях ходить? Впрочем, ходил бы, это сейчас модно, да только купить можно лишь на Западе... Давно знали Штыка?

– Я о нем теперь знаю столько, что кажется, был знаком вечность.

– Кто мог на него напасть?

– Есть много вариантов ответа. Один бесспорен: наши противники, те, кто очень не хочет нового... Впрочем, что это я вам навязываю свое мнение? Простите.

– Верно подметили, - кивнул Костенко.
– Я дремучий консерватор, перестройку терпеть не могу, вся эта гласность только мешает сыску, а при слове <демократия> я сразу же хватаюсь за револьвер... Как может иначе ответить жандармский чин прогрессивному журналисту?

– Напрасно радеете о мундире. Право каждого определять свою позицию, вне зависимости от профессии.

– Да? Значит, избрать <позицию> бандита - право каждого? Тут мы с вами не сговоримся. Сажать-то приходится мне, а это не очень сладкая штука - увозить человека в тюрьму... Ладно, лирика, давайте к делу: что вам сказал Штык?

– Сказал, что скоро умрет.

– Шейбеко смотрит на дело более оптимистично.

– Кто это такой?

– Человек, который вынимал у него из черепа куски костей, - ответил Костенко с плохо скрываемой яростью.

– Врач по-своему чувствует, художник - по-своему.

Костенко достал из кармана плоский аппаратик <воки-токи>, вытянул антенну и, подойдя к окну, осмотрел улицу цепляющимся за все предметы взглядом; потом приблизил микрофончик ко рту и негромко сказал:

– Восемь ноль два, как связь?

Кто-то невидимый ответил сразу же, словно бы видел Костенко:

– Восемь ноль два слушает вас.

– Свяжитесь с врачом, осведомитесь о состоянии мальчика.

– Есть.

– На связь выхожу через пять минут.

– Понял.

Костенко глянул на часы, положил аппаратик в карман и обернулся ко мне:

– Почему вас так интересует Штык?

– Вообще-то речь о другом человеке, строителе, безвинно засаженном в тюрьму...

Я не мог переступить себя; что-то держало меня, молило внутри: не открывай всего, погоди, не зря куда-то столь срочно отвалили Лиза и Квициния; если я задержан, то, по нашим законам, милиция запросит на меня характеристику в газете. Они без этого не могут (дикость какая, в пяти абзацах уместить жизнь человека, его судьбу, нрав, любовь, неприязнь, суть!), сущий подарок Глафире Анатольевне, всем, кто готовит персоналочку; товарищу Кашляеву, паршивому мафиози, в аккуратном галстуке и накрахмаленной рубашечке... Хотя для мафиози он слишком малоинтеллигентен, такие разминают почву для настоящих боссов, а те держат дома видеокассеты с роками и порнографией, закусывают импортным миндалем в соли, носят шелковые слипы, носки от <Кардена> и рубашечки японского шелка... Этим они вроде как мстят за то, что костюмы приходится носить отечественные, на людях надо быть скромными. Невидимое могущество, дерьмо собачье, наплодили мерзотину... А если б им дали работать легально, спросил я себя. Обложили б налогами и позволили делать деньги так, как они умеют? Что тогда?

– Какое отношение к безвинно засаженному строителю имеет художник Штык?
– спросил Костенко.

– Я в процессе поиска, товарищ полковник... Или мне надлежит обращаться к вам как к <гражданину>?

– Странно вы говорите... Имели неприятности с нашими церберами?

– А кто не имел? Все имели...

– Это верно, - согласился Костенко.
– У меня тоже был привод в <полтинник>... Знаете, что такое <полтинник>?

– Нет.

– Счастливый человек. Самое было страшное отделение на Пушкинской. Его снесли, к счастью... Мы ж все символами больше норовим изъясниться, а не словами: чтоб написать, мол, отделение, которое терроризировало людей, особенно глумилось над студенчеством и интеллигенцией, ныне закрыто, - в назидание всем другим, позволяющим унижать человеческое достоинство... Нет, не напишем... А снести - снесем, но без объясняющих слов... Сидели? Или, как у меня, привод?

– Целых три.

– Ну и, конечно, родная милиция посылала письма в институт?

– А ну?

– Из института исключали?

– Дали строгача...

Костенко усмехнулся.

– На меня страх какую телегу накатали... Написали, что я оскорблял достоинство славных орлов Лаврентия Павловича, - милиция тогда под ним ходила.

– Это вы меня так разминаете?

– Зачем? Вы ж не рецидивист. Если в чем виноваты - завтра сами расколетесь. Все интеллигенты текут после первой ночи в камере. До конца держится только тот, кому терять нечего... Я не разминаю вас, просто можно вернуть все, кроме времени; ум хорошо, два - лучше.