– Спрашивайте, - сказал я.

– Меня интересует вот что... Вы с Олей подходили друг другу? Она по-настоящему чувствовала вас? Вы - ее?

– Я ее... Я любил... Даже не знаю, как сказать - в прошлом или настоящем... Мне было с ней очень хорошо...

– А ей? Я не зря спрашиваю... И дело не в том, сильный вы мужчина или слабый; просто существует такой термин, как <сексуальная совпадаемость>... И она обязана быть двухсторонней. Я спрашиваю не из пустого любопытства оно, вы правы, было бы верхом бестактности... По нашим данным, к чародейкам идут женщины, обделенные... нежностью... Я не говорю ни о беде с пьяницами мужьями, ни о скандалах из-за того, что молодые живут в одной комнате со стариками, - это не ваш случай... Я размышляю именно о чувственности... О том, что принадлежит только вам двоим... Знали б проблему - могли дать научную рекомендацию: <Вы друг другу не подходите, лучше расходитесь, пока нет детей, потом будет сложнее, да еще искалечите жизнь ребенка...> Перетерпится - слюбится!.. Мура собачья, хватит терпеть попусту! Тем более в любви... А вопрос совпадаемости биополей? Раньше мы это понятие гоняли: <Этого не может быть, потому что не может быть никогда>... А теперь уперлись лбом в проблему и снова поняли: опоздали в теории, отстали лет на тридцать и айда погонять... Наука - не конь, из-под плетки работать не может.

– Я допускаю другую возможность... Хотя не отвожу те две, о которых вы сказали... Оля... Моя жена... Она очень скрытный человек... Может быть, я чего-то не понимал, а спросить в лоб мы не умеем, россияне не американцы - те все называют открыто, без околичностей... Но мне кажется, что Тамара подбиралась через Олю к ее матушке...

– Почему?

– Это тоже - вне дела, только для размышления, ладно? Тогда расскажу.

– Я боюсь ответить утвердительно...

– Почему?

– Потому что в деле, которое начинает вырисовываться, нельзя ничего отводить в сторону... Я буду обязан встретиться с вашей тещей... И с женой тоже - если здесь обнаружат ее пальцы... Я понимаю, женщина ждет ребенка, жизнь на сломе, понимаю - жестоко; а если с этим связана трагедия Штыка? Поэтому, думаю, и о теще надо подробнее сказать...

– Я всегда брезговал стукачами, полковник... Я не намерен изменять своей позиции...

– Вы мне симпатичны, Иван Игоревич, но не надо ездить по травке на коньках... Вы же прекрасно понимаете, что я, увидав вас в мастерской Штыка, обязан понять до конца, отчего вы там объявились... За вас говорит показание Шейбеко: художник, мол, вас истребовал, как только открыл глаза. Это в вашу пользу. Вы вели свое расследование, и здорово это делали, я восхищен, это честно... Но ведь вы не хотите открывать всю правду не только потому, что речь идет о ваших близких... Вы по-прежнему опасаетесь, что это может помешать публикации вашего сенсационного исследования... Или я ошибаюсь?

Сначала я хотел ответить однозначным - <нет, не боюсь>, но потом ощутил в словах Костенко известную долю истины. Да, профессия, особенно наша, действительно делает человека своим подданным... Наверное, иначе нельзя... <Цель творчества - самоотдача, а не шумиха, не успех>... Но ведь ты думаешь о собственном успехе, сказал я себе, это живет в тебе, может, даже помимо воли. Воля тут ни при чем, возразил я себе; это естественное состояние личности: видеть результат своего труда не безымянным, а позиционным, напечатанным ко всеобщему сведению.

– В чем-то вы правы, - ответил я.
– Я не думал об этом раньше.

– Спасибо, что сказали правду, - вкрадчиво, понизив голос, приблизился ко мне Костенко.
– Но ведь вы бы не смогли написать всю правду, исключив те эпизоды, которые, возможно, носят исходный характер? Я имею в виду членов вашей семьи. Обвинять всех, кроме тех, кто близок? Нас за такое судят: самовольный вывод из дела обвиняемого... Даже свидетеля...

– А я не стану их исключать... В том, конечно, случае, если мои, как вы говорите, близкие были втянуты в это дело.

– С точки зрения этики такое допустимо?
– поинтересовался Костенко. Точнее: целесообразно?

– Исповедальная литература - одна из самых честных.

– Согласен. Но ведь вы журналист, а не писатель. Вам надо соотносить себя с фактором времени. Журналистика реализуется во времени, литература в широте захваченных ею пространств. Верно?

– Верно.

Костенко попросил у меня разрешения позвонить.

– Валяйте, - ответил я.

Он набрал номер, спросил, как дела с тем адресом, который продиктовал (квартира Тамары, понял я); покивал, произнося нетерпеливо-вопрошающе: <ну>, <ну>, <ну> (видимо, сибиряк), потом поинтересовался, где <они>, удовлетворенно хмыкнул, хрустко вытянул ноги, как-то по-актерски, скрутил их чуть что не в жгут, сказал, чтоб <не мешали>, и мягко положил трубку.

– Кто там?
– спросил я.

– Сейчас приедут ваши друзья. Они сделали мою работу. Им можно давать звания лейтенантов. Я бы дал майоров, но наши бюрократы в управлении кадров не позволят. Благодаря вашим друзьям завтра я арестую одного из тех, кого вы пасли.

Я опешил:

– Это как?!

– Потом объясню. Сейчас не имею права, честное слово... Сталинские времена научили меня умению молчать наглухо. Мы сейчас в словах смелые, а тогда... Сбрякнешь что в компании - вот тебе и пятьдесят восьмая статья, пункт десять, призыв к свержению, подрыву или ослаблению Советской власти, срок - до десяти лет.

...Когда позвонили в дверь, Костенко резко поднялся, в нем снова появилось что-то кошачье, изменился в мгновенье и, мягко ступая, пошел совершенно беззвучно - к двери; приникнув к глазку, несколько секунд разглядывал ночных гостей (явно не его бригада из <науки>), потом, отперев замок, рассмеялся:

– Квициния, ты тоже в деле?!

Ну и ну, подумал я; кто кого выслеживал эти дни: мы - Русанова с Кузинцовым или нас - Костенко?!

– В деле, товарищ полковник, - ответил Гиви, пожимая руку Костенко. И вы, как вижу, тоже?