Через двадцать минут мы приехали с Костенко в научно-технический отдел, там что-то сделали с конвертом, потом с письмом Русанова, а уже после Костенко протянул мне ксерокопию.

Письмо было коротким:

<Дорогой Валера! После нашего давешнего разговора о том, какой должна быть роспись зданий в Загряжске, я пришел к определенному выводу: только традиционный рисунок, никаких уходов в <новации>. Хватит, ей-богу! Ваши слова про то, что такого рода живопись должна будить мысль, быть броской, заметной, меня несколько огорчили. Откуда у Вас, крестьянского мужика, такая страсть к внешним эффектам?! Как Вы, крестьянский сын, миритесь с ч у ж и м?!

Берегите в себе исконно национальное, только в этом спасение нашего духа, который не принимал и никогда не примет чужеземных влияний...>

Костенко пожал плечами:

– Или Белинский не славянин, или Гегель белорус - одно из двух... Почему запад может заимствовать у нас Чайковского и Блока, а нам заказано брать то, что интересно у Флобера, Хемингуэя или Крамера?

<Я очень прошу вас сделать эскиз для Загряжска в истинно традиционном духе, не бойтесь куполов и тревожного предзакатного неба, в котором затаено предостережение чуждым силам, только и думающим, как бы источить изнутри и разнокровить нас. Поверьте, мною движет долг патриота, хватит, и так нас достаточно унижают>...

– Кто может унизить великую нацию?
– удивился Костенко.
– Мазохизм какой-то! Совершенное отсутствие чувства гордости за свой народ, плакальщик...

<Национальный мотив для Загряжска мне важен еще и потому, что там, среди строителей, объявился наш противник, а к разговору с ним надо быть подготовленным. Око за око, зуб за зуб>.

– Вот оно, - сказал я.
– Вот почему они охотились за Штыком, вот почему им так нужно это письмо...

– Поезжайте домой, я заеду к нашему парню, который остался караулить мастерскую, - задумчиво сказал Костенко, снял трубку телефона, попросил укрепить <ноль - двадцать второго>, но сделать этого не успели, ибо через минуту пришло сообщение, что в мастерской Штыка задержаны два неизвестных.

Ими оказались те, что пасли меня, Лизу и Гиви.

После того как я формально опознал их, Костенко сказал:

– Все, теперь начинается работа. Перезвонимся завтра к вечеру. Меня интересуют их пальцы; во дворе дома Штыка мы нашли обломок водопроводной трубы со следами крови, есть отпечатки...

Однако перезвониться нам пришлось этой же ночью: открыв свой письменный стол, чтобы классифицировать все собранные материалы для Костенко - этому парню можно доверять, - я увидел незнакомую мне записную книжку; сначала я не обратил на нее внимания; открыв первую страничку, обмер. Я позвонил Костенко, кляня себя за то, что не спросил его домашний номер.

Он тем не менее трубку снял сразу же.

– Слушайте, полковник, - сказал я, - приезжайте ко мне, а? Дело в том, что в моем столе лежит записная книжка Штыка с несколькими вырванными страницами...

– Вы ее как следует осмотрели?
– рассеянно поинтересовался Костенко.

Я отодвинул от себя книжку, поняв, что пальцев моих на ней предостаточно.

– Было, - признался я.
– Идиот.

– Самокритика угодна нынешнему этапу развития общества, - хмыкнул Костенко.
– Сейчас буду.

– А чего ж адрес не спрашиваете?

– Знаете что, не играйте, бога ради, в частного детектива, ладно? Прекрасно же понимаете, что ваш адрес мне стал известен в ту же минуту, как только я узнал, что ваше имя произнес Штык.

XXIV Иван Варравин и Всеволод Костенко

_____________________________________________________________________

– Когда это вы успели побриться?
– спросил я, пропуская Костенко в квартиру.
– Судя по всему, домой не ездили.

– Бритву держу на службе, жужукает, профилактика нервной системы.

Следом за ним - я чуть было не толкнул человека дверью - вошел давешний громадина, что взял в засаде у Штыка взломщиков.

– Товарища зовут Миша, - пояснил Костенко.
– Он посмотрит вашу дверь, поищет чужие окурочки, не святой же дух занес сюда эту записную книжку... Должны быть пальцы...

Окурков не было; дверь не вскрывали, и я вдруг с ужасом понял, что лишь один человек мог войти сюда, кроме меня, отпереть ящик стола и положить туда книжку Штыка. Этим человеком была моя жена, Оля.

...Когда верзила уехал в управление, чтобы продолжить работу с двумя задержанными, а Костенко вызвал бригаду <науки>, чтобы искать отпечатки пальцев, я отправился делать чай и яичницу: полковник признался, что смертельно голоден.

– Не помешаю?
– спросил Костенко, протиснувшись следом за мной в пятиметровую кухоньку, - я терпеть не могу, когда мне смотрят в спину.

– Глядите себе, я на это не реагирую.

– Устали?

– Видимо... Но - не чувствую, напряжение держит... Сейчас сделаю глазунью и расскажу вам всю историю... Покажу мои записи, копии документов, беседы, наброски репортажа, - дело еще только разворачивается...