Воля все это время молчала.

— Я готова, — вслух произнесла наконец Ольга, затягивая жилет.

— Топор не забудь.

Дальние псарни находились на северо-восточной оконечности острова — той, что выходила к проливу Порфмий. Дорога туда заняла около часа.

Через липовую аллею, служившую живой границей северной части усадьбы, свернули на узкую, едва заметную тропинку, которая вела к восточному краю острова. Трава была ещё влажной от росы, и штаны Ольги быстро промокли до колен. Ветки одичавшего шиповника цеплялись за рукава. Где-то вдалеке монотонно и печально кричала какая-то птица.

Ольга шла, опустив голову, и молчала. Воля тоже молчала, но совершенно иначе, напряжённо и выжидающе.

— Здесь всё заросло, — произнесла она наконец.

— Да, — тихо ответила Ольга. — Я не была тут… очень давно. А больше ходить сюда некому.

Сад постепенно редел, уступая место дикому кустарнику, а потом — высоким соснам, которые росли только на этой стороне острова. Воздух здесь был суше, пахло хвоей.

— Красиво, — заметила Воля. — И совсем не похоже на ваш субтропический рай.

— Здесь не всегда так было, — ответила Ольга. — Отец говорил, что сосны посадил его прадед. Он хотел, чтобы на острове были разные ландшафты. Чтобы собаки привыкали к разным условиям.

— Умный был человек.

— Да. Все так говорили.

Тропа сделала крутой поворот, обогнула старую сосну с раздвоенной вершиной, нырнула под полог шеренги огромных шелковиц, и неожиданно деревья расступились.

Ольга замерла.

Она помнила, как в детстве отец водил их с Гариком туда, показывал собак, что-то там объяснял, Гарик слушал, она больше смотрела. Тогда здесь было весело и интересно, кипела жизнь, громко тявкали щенки, повсюду сновали взрослые псы, хлопотали псари. Направляясь сегодня сюда, она ожидала увидеть запустение и разруху.

Но действительность поражала.

— Ничего не понимаю, — прошептала она.

— А я, кажется, начинаю понимать, — мрачно отозвалась Воля.

Небольшой портик, когда-то украшавший центральный вход, почти полностью обвалился. Массивные каменные колонны лежали унылой грудой, и дикий виноград уже протянул к ним цепкие щупальцы. Но за обвалом все стены стояли. Темная черепичная крыша была цела. Каменные опоры даже не покосились. Забранные частой кованой решёткой окна темнели аккуратными квадратами.

— Смотри, козочка, а псарни-то целы. Дом Волынских разрушен и разграблен, а здесь землетрясения не было. Это не случайность.

Ольга молча перешагнула через обломок портика и вошла внутрь.

Псарни были построены большой буквой «П». Два длинных крыла вольеров, а между ними — выгульная площадка, сейчас густо заросшая крапивой и диким щавелем, но когда-то, судя по остаткам покрытия, засыпанная крупным морским песком.

— Это можно быстро расчистить, — заметила Воля. — Морской песок — отличное покрытие для вольеров. Не гниёт, не пылит и всегда в избытке.

— Ты уже планируешь, — тихо сказала Ольга.

— А ты нет?

Ольга молча пожала плечами…

Она медленно шла вдоль стен, рассматривая каменные кормушки и вделанные прямо в стену каменные чаши, в которых журчала вода.

— Родники, — Воля не могла скрыть удивления. — Это как?

— Да. Это уже отец придумал. Вызвал водника… Мага. Тот поднял сюда воду, и вот. В жару собаки ложились прямо в чаши. Им нравилось.

— Уважаю. Твой отец знал толк в собаках.

Ольга опять промолчала, чувствуя, как в горле встаёт ком.

Все пространство вольеров было поделено на отдельные загоны частыми коваными перегородками. Их незапертые калитки, ведущие в общий вольер, кое-где покосились и громко скрипели. И только. Внутри каждого загона располагались массивные деревянные лежаки на каменных основаниях, укрытые толстыми травяными циновками.

— А вот и щенятник, — Ольга остановилась, кивая вперед.

Щенятник был отделён от взрослых вольеров невысокой каменной стенкой с деревянной калиткой. Внутри — четыре небольших загона, каждый с собственным лежаком. И крошечные роднички — по одному на каждый загон.

— Чисто, — подытожила Воля. — Ни следов грабежа, ни погрома.

— Может, просто не успели?

— За три года?! Нет, козочка. Наш таинственный недруг оставил это место для себя.

Молодая княгиня Волынская только вздохнула. Возразить было нечего.