Арта кажется очарованной его выспренними словесами. А он продолжает восторженно описывать туалетные удобства, спальные приспособления, экраны и инфотерминалы, системы для регенерации мочи и кала; систему сжигания твёрдых отходов, обслуживающую генераторы, производящие электрическую энергию и аккумулирующие её при избытке тепла; воздушную вентиляцию и циркуляционную систему; сложную социальную градацию различных уровней здания — руководители на одних уровнях, промышленные рабочие — на других, школьники, увеселители, инженеры, компьютерщики и вычислители, администраторы — все по свои уровням. Он описывает комнаты старших и комнаты новобрачных, брачные обычаи, приятную терпимость ближних, как следствие непреложной необходимости выполнения заповедей, направленных против эгоизма.

Арта кивает головой и даже подыскивает слова, когда он оставляет предложение незаконченным, чтобы тут же перейти к следующему. Лицо её вспыхивает от волнения, словно она, захваченная его рассказами, впервые в своей жизни поняла, что вовсе не обязательно считать грубой и античеловеческой скученность сотен тысяч людей в одном строении, в котором они проводят всю свою жизнь. В то же самое время Майкл удивляется, что его не увлекает собственная риторика; речь его звучит как у страстного пропагандиста того образа жизни, насчёт которого у него самого появились серьёзные сомнения. И всё же он продолжает хвалебное описание монады, считая её единственно возможным путём развития человечества. Он описывает целесообразность вертикальных городов, красоту монад, удивительную сложность их построения. Да, конечно, красота есть и вне монады, он с этим согласен; ведь он ушёл, чтобы искать её повсюду, но крайне несправедливо считать монаду чем-то предосудительным. Это — единственное в своём роде решение проблемы кризиса перенаселения, героический ответ на беспримерный вызов.

Рассказывая всё это, Майкл надеется, что этим он расположит к себе Арту, и она станет доступной, эта сильная хладнокровная женщина общины, выросшая под жарким солнцем.

Упоение собственными словами теперь у него преобразуется в сексуальное устремление: он общается с Артой, он завладел её вниманием, они вместе вступают на путь, который ещё вчера никто из них не посчитал бы возможным. Возникшую между ним и ею духовную близость Майкл интерпретирует как зарождающуюся близость физическую. Это естественный эротизм жителя монад: все доступны друг другу в любое время. Любая возникающая близость обязательно завершается прямым содержанием — физической близостью. И Майкл считает разумным и вполне естественным продолжением их общения переход от собеседования к совокуплению. Она так близко. У неё сияют глаза. У неё маленькие груди. Майкл забывает о Микаэле. Он наклоняется к Арте. Его левая рука скользит по её плечам, пальцы ищут и находят грудь. Губами он прижимается к её рту, другой рукой нащупывает на талии единственный секрет её наряда — застёжку. Ещё миг — и она будет обнажена. Тела их сближаются. Опытные пальцы отыскивают путь для его члена. И вдруг…

— Нет! Не надо…

— Ты не думаешь так, Арта, — уговаривает он её, развязав наконец её набедренную повязку. Сжимая маленькую тугую грудь и пытаясь поймать ртом её губы, он шепчет: — Ты слишком напряжена. Надо расслабиться. Расслабься… Любовь благословение… Любовь…

— Прекрати сейчас же! — Голос её звучит резко и сурово, она с силой отталкивает его руки.

Что это? Может, в общине именно так полагается отдаваться мужчине?

Арта хватается за свою повязку, отталкивает Майкла головой, пытается поднять колено. Он охватывает её руками и пробует прижать её к полу, лаская, целуя, бормоча какие-то слова…

— Пусти!!

Для Майкла это — полная неожиданность: женщина изо всех сил сопротивляется мужчине. В монаде её за такое предали бы смерти, но здесь не монада. Да, здесь не монада!

Сопротивление Арты распаляет его: уже несколько дней он без женщины — самый долгий период воздержания, который он помнит; член его выпрямлен и предельно натянут, желание доводит его до исступления. Никакие ухищрения ей не помогут, он хочет войти в неё и войдёт, как только совладает с нею.

— Арта… Арта, Арта, — мычит он, ощущая её тело, распятое под ним. Повязки уже нет, перед его глазами мелькают стройные ляжки, соединённые треугольником волос каштанового цвета, и плоский девичий, не знавший ребёнка, живот. Если б ему только как-нибудь снять с себя свои одежды, пока он удерживает её под собой. А борется она, как дьявол. Хорошо ещё, что она пришла без оружия. Арта тяжело и часто дышит, дико и суматошливо колотя Майкла кулаками. На его разбитых губах солёный вкус крови. Он смотрит ей в глаза и пугается её сурового, полного ненависти взгляда. Но чем сильнее она сопротивляется, тем сильнее он желает её. Дикарка! Если бы она вот так отдавалась? А она вдруг начинает плакать. Он приникает к её рту губами, её зубы пытаются укусить его, ногтями она царапает его спину. Она удивительно сильна.

— Ариа, — умоляет он. — Не надо так… Это безумие. Если бы только…

— Животное!

— Позволь мне показать, как я люблю…

— Кретин!

Её колено бьёт ему в промежность. Он изворачивается, уклоняясь от удара, но она каким-то образом ухитряется попасть. Это уже не игра. Если он хочет овладеть ею, он должен сломить её сопротивление, лишить её подвижности. А что потом? Изнасиловать бессознательную женщину? Нет! Так нельзя!

Вожделение Майкла вдруг утихает. Он скатывается с неё и становится на колени у окна, глядя в пол и тяжело дыша. Ну что ж, иди, скажи старикам, что я хотел с тобой сделать. Скорми меня своему богу.

Арта, нагая, стоит над ним и угрюмо надевает свою повязку. Он слышит её хриплое дыхание.

— В монаде, — говорит он, — считается крайне непристойным отказать в этом мужчине, — его голос дрожит от стыда. — Я был прельщён тобой, Арта. И я думал, что тебя влечёт ко мне. А потом мне было уже трудно остановиться.

— Какие вы, должно быть, все животные!

Майкл боится встретиться с ней глазами:

— В какой-то степени это так. Мы не можем позволять нарастать возбудительным ситуациям, поэтому в монаде нет места конфликтам. У вас всё иначе?

— Да.

— Ты можешь простить меня?

— Мы совокупляемся только с теми, кого мы любим, — говорит она. — Мы не отдаёмся первому встречному. У нас это не просто: существует определённый ритуал сближения, потом вступают в брак. Откуда тебе это было знать?

— И правда, откуда?

Голос её гневно и раздражённо хлещет, как кнут:

— Нам было так хорошо! Зачем тебе вздумалось трогать меня?

— Сам не знаю. Нас было двое, мы были одни — и я чувствовал, как меня всё больше влечёт к тебе… это было так естественно…