— Подождите! У меня ведь есть право апеллировать!

— Дело уже рассмотрено окончательно и передано нам для исполнения, — голос полицейского звучит неумолимо. Теперь они окружили его со всех сторон, а он не может двигаться, запечатанный твердеющей жидкостью.

“В Спуск? Нет, нет! А чего ты ждал? Ты думал, что одурачишь компьютер? Ты отрёкся от своей цивилизации и надеялся спокойно втереться обратно?”

Полицейские погрузили его на какую-то тележку. Кокон уже стал полупрозрачным.

— Парни, снимите с него детальные отпечатки и сделайте записи. Подвиньте его к объективам. Вот так… Теперь так.

— Разрешите мне хотя бы повидать жену или сестру. Какой вред от того, что я поговорю с ними в последний раз?..

— Угроза гармонии и стабильности, опасные антиобщественные настроения караются немедленной изоляцией от среды во избежание распространения негативных примеров, — прозвучал ответ. Будто он занёс чуму бунтарства. Он видывал такое и прежде: скорый суд, безотлагательная кара. Но никогда по настоящему не понимал происходящего. И никогда не думал, насколько это бесчеловечно.

“Микаэла, Стэсин, Арта!”

Теперь кокон полностью затвердел. Ему уже ничего не видно.

— Послушайте, — говорит он. — Что бы вы со мной ни сделали, я хочу, чтобы вы знали: я был там. Я видел солнце, луну и звёзды. Это, конечно, не Иерусалим и не Тадж-Махал, но это было нечто такое, чего вы никогда не видели и никогда не увидите. Я видел надежду освобождения ваших душ. Что вы в этом понимаете?

Из-за окутывающей его молочно-белой оболочки доносятся монотонные звуки: ему читают отрывки из кодекса, согласно которым он угрожает структуре общества и подлежит устранению. Слова уже ничего не значат для него. Тележка снова начинает двигаться.

“Микаэла, Стэсин, Арта, я люблю вас!”

— Спуск… Открывай! — глухо доносится до него.

Он слышит стремительное движение морских приливов и отливов, грохот волн о прибрежные скалы, даже чувствует вкус солёной воды. Солнце стоит высоко; небо сияет безупречным голубым цветом. Он ни о чём не сожалеет. Было бы невозможно вновь покинуть здание, если бы ему сохранили жизнь, он был бы под постоянным надзором миллионов неусыпных глаз монады. И всю жизнь висел бы в межэтажье. Зачем? Так, пожалуй, даже лучше. Хоть немного пожил. Увидел танцы, костёр, запах зелёных растений. А сейчас Майкл не ощущал ничего, кроме безмерной усталости и желания отдохнуть. Толчок тележки, и Майкл чувствует, что скользит куда-то вниз…

“Прощайте! Прощайте заросли на Капри, мальчик, козлёнок, фляжка золотого вина, дельфины, море, галька на берегу. Благослови, Господи! Прощайте, Микаэла, Стэсин, Арта!”

В последние мгновения перед ним проносятся видения здания с его 885000 обитателями, которые с безразличными лицами движутся по переполненным коридорам, паря вверх или вниз по транспортным шахтам, втискиваются в звуковые центры и соматические залы, посылая бесчисленные сообщения по коммуникационному узлу, когда заказывают еду, разговаривают друг с другом, назначают встречи, ведут переговоры. Размножаются усиленно и эффективно. Сотни тысяч людей на пересекающихся орбитах, каждый из которых движется по своему небольшому кругу внутри могучей башни.

“Как прекрасен мир и все, что в нём есть: монада на восходе солнца, фермерские поля… Прощайте…”

Темнота.

Кара свершилась. Источник опасности искоренён. Монада приняла необходимые защитные меры, и враг цивилизации обезврежен.

Вот и дно, Сигмунд Клавер с трудом бредёт среди генераторов. Вес здания сокрушительно гнетёт его. Жалобная песня турбин причиняет ему физическую боль. Он утрачивает ориентацию — странник в необъятных недрах. Как огромен этот зал — необъятная коробка, размещённая глубоко под землёй так велика, что световые шары на потолке едва освещают далёкий бетонный пол. Сигмунд крадётся по узкой галерейке между потолком и полом. В трёх километрах над его головой роскошный Луисвилл: ковры и портьеры, паркет из редких пород дерева, символы власти — всё это сейчас далеко от него. Он вовсе не собирался идти сюда, так глубоко. Он предполагал сегодня посетить Варшаву. Но как бы то ни было, здесь он впервые. А задержавшись здесь, он испугался. И начал сам себе отыскивать оправдание. Если б он только знал! Внутри него страх. Он не узнаёт сам себя.

Он касается руками поручней галереи. Металл холоден, пальцы дрожат. Со всех сторон доносится неумолчный пульсирующий гул. Где-то недалеко район спусков, направляющих в энергетические реакторы твёрдые отходы: отбросы всех сортов, старую одежду, использованные информационные кубики, обёртки и упаковки, тела мёртвых, а при случае и тела живых. Всё это скользит по спиральным путям и сваливается в прессы. А оттуда по транспортёрным лентам — в энергетические камеры. Вот так — без отходов, без потерь высвобождается тепло для генерирования электричества. Именно в это время нагрузка очень велика. Свет горит в каждом помещении здания. Сигмунд закрывает глаза, и перед ним встаёт видение монады 116 с её 886-ю тысячами людей, связанных огромным пучком проводов. Гигантский человеческий коммутатор.

“А я больше не включён в него. А почему я вдруг больше не включён в него? Что со мной случилось? Что со мной происходит?”

Через воздушный мостик он проходит по генераторному залу и попадает в туннель с гладкими стенами; он знает, что за этими глянцевыми, обшитыми панелями стенами проходят линии передачи, по которым подастся к вспомогательным системам энергия. А вот и перерабатывающие установки: мочепроводы, фекальные регенеративные камеры. Это всё составляет удивительную опору, благодаря которой живёт монада.