Слова повисли в ночной тишине, тяжёлые и искренние. Магнеш замер, не сводя глаз со напряжённой спины брата.

Одаш медленно обернулся. В его взгляде смешались недоверие, горькая надежда и давняя, застарелая боль. Он силился разглядеть за этими словами подвох, очередную изощрённую игру дворцовых интриг. Но в широко раскрытых глазах Магнеша не было ни хитрости, ни притворства — лишь чистая, почти детская искренность.

«Может, это правда?» — пронеслось в голове Одаша. Мысль обожгла так неожиданно, что на миг перехватило дыхание. Как же ему хотелось поверить! Как давно он мечтал о том, чтобы хотя бы один человек в этом дворце видел в нём не соперника, не обузу, не тень, а… брата.

— Я… — начал он, но слова оборвались на полуслове.

Из глубины сада донеслось то самое, до боли знакомое пение.

Оба мензина застыли, словно зачарованные колдовским напевом. Голоса ночного певца — то ли феи, то ли призрака — обволакивали их, лишая воли. Одаш, не раздумывая, двинулся на звук, погружаясь в сумрак сада. Он шёл, будто ведомый невидимой нитью, не замечая, что Магнеш, заворожённый не меньше, следует за ним по пятам.

Они миновали извилистые аллеи, оставили позади шелест листвы и вышли к небольшому строению, притулившемуся у самого дворца гарема. Двери были приоткрыты — едва-едва, словно приглашая, но и предупреждая: здесь граница. Одаш уловил, что пение льётся именно оттуда, и, не колеблясь, толкнул створку. Та бесшумно распахнулась, впуская его в тёмное чрево помещения.

Звуки стали отчётливее: к женскому голосу добавился нежный плеск воды. Одаш двинулся по узкому коридору, где тени танцевали в ритме дрожащего света. Следующая дверь — тоже приоткрыта. За ней — купальни гарема. Он знал это место лишь понаслышке: сюда допускались только женщины, а он сам принимал ванны в иных покоях.

Одаш замер на пороге. За его спиной тихо ступил Магнеш. Оба замерли, будто превратившись в изваяния.

Перед ними развернулась картина, от которой перехватило дыхание.

В полумраке, озаряемая лишь одинокой свечой, стояла девушка. Она напевала ту самую песню — ту, что уже столько ночей терзала душу Одаша. Её силуэт вырисовывался в облаке пара, а струи воды, льющиеся сверху, превращали её в видение из сна.

Она стояла боком, и мужчины могли разглядеть её целиком. Светлые волосы, мокрые и тяжёлые, прилипали к спине и высокой груди, от вида которой у обоих перехватило дух. Она водила мокрой тряпицей по телу, оставляя за собой дорожки мыльной пены. Каждое её движение было исполнено незримой грации — будто танец, предназначенный лишь для их глаз.

Одаш и Магнеш не шевелились. Они понимали: находиться здесь — недопустимо. Видеть то, что видят они, — нарушение всех правил, всех границ. Но ноги словно приросли к полу, а взгляды — к её фигуре. Дыхание участилось, сердца забились в унисон, а в груди разгорался огонь, которому не было названия.

Девушка слегка повернула голову. В этот миг мужчины увидели её лицо.

Магнеш не сдержался — из его груди вырвался изумлённый выдох:

— Это же…

Но закончить фразу он не успел.

— Что вы здесь делаете?! Мензины, это просто неслыханно! Немедленно покиньте это место! — громовой голос старшего евнуха разорвал чары.

Он возник за их спинами, словно тень, ожившая из мрака. Его фигура, высокая и грозная, заслонила свет, а в глазах пылал праведный гнев.

Одаш и Магнеш вздрогнули, будто пробудившись от сна. Они переглянулись — в их взглядах читались и смятение, и стыд, и ещё что-то неуловимое, что невозможно было назвать словами.

Пение оборвалось резко, будто перерезанное невидимым лезвием. Девушка вздрогнула, поспешно прикрылась, словно пытаясь спрятаться в собственных руках, и повернулась к двери спиной — хрупкая, растерянная, но всё ещё прекрасная в дрожащем свете свечи.

Одаш и Магнеш отпрянули от двери, как ошпаренные. В тот же миг между ними проскользнул старший евнух — стремительный, словно тень, взмахнувшая крыльями. С грохотом захлопнув дверь, он обернулся к мензинам, и его взгляд, пылающий праведным гневом, будто прожигал их насквозь.

Братья бросились прочь, едва сдерживая порыв побежать во весь опор. За их спинами неслись гневные окрики евнуха — резкие, хлесткие, как удары бича:

— Бесстыдники! Как вы посмели?! Это же купальни гарема! Да как вам в голову взбрело…

Слова растворялись в шуме ночного ветра, но их эхо ещё долго звенело в ушах.

Лишь когда они оказались на открытом воздухе, вдали от проклятого места, оба остановились. Лунный свет окропил их бледные лица, а сердце Одаша, едва успевшее замедлить бег, вновь забилось с удвоенной силой. Перед глазами вспыхнуло её лицо — то самое, что он видел лишь мгновение, но которое уже навсегда впечаталось в его память.

Он резко обернулся к брату. Магнеш тяжело дышал, его грудь вздымалась, а в глазах ещё плескалось отражение увиденного. Одаш схватил его за руку — крепко, почти болезненно: