Фаворитка задохнулась от возмущения. Её пальцы впились в подлокотники, но под победным взглядом махирад она осталась сидеть — скованная, бессильная.

Садише вновь обратила взор к сыну.

— Пинайт будет. Но пройдёт его Одаш, — её слова прозвучали как удар молота по наковальне — громко, отчётливо, необратимо.

Затем она повернулась к Бильшияр:

— А если уважаемой наложнице так хочется заняться сватовством, пусть вспомнит, что у неё тоже есть дочь, достигшая брачного возраста. А тебе, сын мой, так нужен союз с родом Гарбар.

— Моя дочь не станет женой этому престарелому извращенцу! — Бильшияр вскочила на ноги, её голос дрожал от ярости и унижения.

Светлейшая Садише лишь усмехнулась — холодно, почти презрительно.

— Хватит! — вдруг резко произнёс Джихиньяр.

Его голос, подобно раскату грома, разорвал напряжённую тишину. Все замерли. Даже махирад на мгновение задержала взгляд на сыне, словно оценивая, насколько глубоко проникли в него её слова.

— Господин мой! — голос Бильшияр взлетел, звеня от негодования, но тут же оборвался под тяжёлым, хмурым взглядом Джихиньяра. Она сглотнула, сжав губы в тонкую линию, и умолкла, словно птица, которой резко подрезали крылья.

— Что же, дети мои, я вас покину. Нужно как можно скорее начать приготовления к празднику, — произнесла Садише с холодной грацией. Её слова звучали не как прощание, а как окончательный вердикт.

Она склонила голову перед Повелителем — едва заметный, но исполненный достоинства жест — и плавно направилась к выходу. Шёпот шёлковых одежд растворился в тишине, оставив после себя лишь напряжение, густое, как туман.

Бильшияр проводила махирад взглядом, полным яда. Её пальцы непроизвольно сжались в кулаки, а в глазах вспыхнули искры бессильной ярости. Затем она вновь обратила взор на Повелителя — взгляд её был острым, почти обвинительным.

— Господин мой, неужели ты допустишь такое? — в её голосе снова зазвучали звенящие ноты возмущения. — Она унизила нас перед всем двором! Ты позволишь ей решать судьбу нашего сына?

Джихиньяр тяжело вздохнул. Он откинулся на спинку кресла, и в его позе читалась не столько власть, сколько усталость — тяжёлая, всепоглощающая.

— А что мне остаётся делать? — произнёс он тихо, почти шёпотом, но в этом шёпоте слышалась горечь. — Она совершенно права. Половина моего совета всё ещё верна ей. Одно её слово — и начнётся восстание. Они будут настаивать на том, чтобы Одаш остался моим истинным наследником. Закон здесь на его стороне.

Бильшияр молчала. В её глазах плескалась буря — смесь гнева, обиды и упрямой решимости. Она медленно поднялась, её фигура в роскошном платье казалась высеченной из чёрного мрамора.

— Это мы ещё посмотрим, — прошептала она, и в этих словах не было ни тени смирения. Лишь холодная, затаённая угроза.

Джихиньяр не ответил. Он лишь смотрел перед собой, будто сквозь стены дворца видя далёкое будущее, в котором ему предстояло балансировать между долгом, любовью и властью.

***

Анна сидела в уединённой беседке у реки — своём тайном убежище, которое она обнаружила совсем недавно во время блужданий по дворцовому саду. Это место, спрятанное среди густых зарослей и раскидистых деревьев, стало для неё островком покоя. Здесь, вдали от суеты гарема, можно было вдохнуть прохладный воздух, напоённый речной свежестью, и прислушаться к тихому плеску волн, убаюкивающему, словно колыбельная.

В руках у Анны был новый наряд госпожи — Нина поручила ей украсить его бисером. В гареме царили духота и шум, а здесь, у воды, царили тишина и прохлада. Девушка сосредоточенно вышивала, а из её уст лилась старая песенка — та самая, которую когда-то напевала ей мать. Мелодия, нежная и чуть грустная, растворялась в шелесте листвы.

— У тебя красивый голос, — раздался вдруг голос, заставив Анну вздрогнуть.

Она подняла глаза и увидела перед собой Магнеша. Младший сын Повелителя стоял, освещённый лучами солнца, пробивающимися сквозь листву. Анна мгновенно вскочила и склонилась в почтительном поклоне.

— О, не нужно поклонов, — поспешно произнёс Магнеш, смягчая тон. — Я напугал тебя?

— Нет, мензин, — ответила девушка, не поднимая глаз.

Магнеш внимательно разглядывал её. Он заметил эту девушку ещё в тот день, когда во дворец вернулся Одаш. Маленькая, хрупкая, она казалась почти незаметной — но что-то в её облике приковало его взгляд. Даже когда все внимание было приковано к гостям из Вакхалии, он не мог оторвать глаз от неё — от той, что подавала вино с грацией тени.

А потом он увидел, как она, пошатываясь, вышла из зала. Что-то внутри него — необъяснимое, властное — заставило последовать за ней. И там, в сумраке сада, он впервые разглядел её лицо.

Воспоминание о том мгновении вспыхнуло перед глазами, и Магнеш на миг прикрыл их, пытаясь унять бурю чувств, всколыхнувшуюся в душе. Тот взгляд, те черты, та сцена в купальнях… Всё это слилось в один яркий, обжигающий образ, который он не мог изгнать из памяти.

— Нет, мензин, — донёсся до него тихий голос Анны.