Текущее состояние: Р.Й. опрятен, охотно идет на формальный и неформальный контакт. Ориентирован во времени, месте и ситуации. Признаков утраты чувства реальности или галлюцинаций не наблюдается. Эмоциональный фон в пределах нормы. Хорошие вербальные навыки.

Я прочел еще несколько страниц. Все было до боли знакомо — словно разглядываешь собственные старые снимки.

11 апреля, 11:15: Р.Й. раскован, остроумен и обаятелен, рассказывая о беге. Когда мы подхватываем вчерашнюю нить и возвращаемся к его детству, Р.Й. повторяет, что до болезни отца у него были гармоничные, доверительные отношения и с матерью, и с отцом. Мимика, жесты и настроение Р.Й. нейтральны и сдержанны, но, как обычно, резко меняются, стоит заговорить о пожаре. Впрочем, это несомненный шаг вперед по сравнению с началом терапии (ср. внезапные косые взгляды, долгое молчание, явные признаки галлюцинаций). Язык тела и голос по-прежнему выдают стресс, причем куда сильнее при описании случившегося с родителями, чем при упоминании опасности, угрожавшей ему самому. Не сомневаюсь, что это событие спровоцировало большинство проблем Р.Й. и для проработки этой травмы предстоит сделать еще очень многое. Применима ли ЭСТ? Хотела бы рекомендовать коллегам пересмотреть этот вариант. Возможно, Р.Й. сможет рассказать о случившемся по-новому, глубже, поскольку сейчас он лишь повторяет сказанное ранее — с той же болью, но без свежего осмысления.

Когда я разжал заколку, скреплявшую несколько страниц, оттуда выпали два сложенных листа формата А4. Я расправил их: они были сплошь исписаны. Заголовок гласил: «Пожар». Пробежав глазами первые строки, я с удивлением осознал, что не узнаю написанного и не помню, как это писал. Но почерк был бесспорно моим. Я заколебался. Я понимал, чем рискую: когнитивно-поведенческая терапия, электрошок — все пойдет насмарку, прочитай я это сейчас. С другой стороны, убедиться, помогло ли лечение и действительно ли оно стерло нежеланные воспоминания, я мог, только прочитав их.

Я закрыл глаза. Сделал глубокий вдох. И снова открыл их.

Пожар

Когда мне было тринадцать лет, отец заболел настолько тяжело, что я начал за него бояться. У него и раньше бывали периоды странного поведения, но теперь начался настоящий бред. Среди прочего он обвинял маму в том, что в его отсутствие она устраивает оргии и цепляет на улице незнакомцев — как женщин, так и мужчин. И продает им его вещи. В качестве доказательств он перечислял костюмы, часы, музыкальные инструменты, радиоприемники и даже автомобили, которыми никогда в жизни не владел, а теперь утверждал, будто все это пропало. В другие дни он мог часами сидеть неподвижно, уставившись в стену, не произнося ни слова и отказываясь от еды, и это было едва ли не страшнее. В такие минуты мне казалось, что я потерял отца. Мама попыталась принудительно положить его в больницу, но его родня воспротивилась: они заявили, что другие члены семьи с подобными же «эксцентричными» наклонностями прекрасно справлялись сами, им просто нужен был отдых. И добавили, что отправка в психушку ляжет позорным пятном на их фамилию, тем более когда в этом нет никакой нужды.

Однажды ночью отец разбудил меня и сказал, будто голоса поведали ему, что мы с ним сиамские близнецы — родились сросшимися в бедре, а потом нас разделили. А выгляжу я моложе него лишь потому, что ген старения достался его части тела, отчего я старею куда медленнее. В доказательство он показал мне шрам у себя на бедре, а когда я сказал, что у меня никакого шрама нет, не поверил и заставил меня снять пижамные штаны, чтобы проверить. Мама, проснувшаяся от шума, вошла в комнату и превратно истолковала увиденное. И даже когда я объяснил, в чем дело, заверив, что папа никогда и пальцем меня не трогал, уж тем более в таком смысле, я видел, что до конца она мне не поверила.

Спустя несколько дней мама сказала мне, что отец ударил ее и угрожал ножом. Приехала полиция и забрала его, однако его собирались отпустить, если только она не напишет официальное заявление. Бабушка — мать отца — настоятельно посоветовала ей, а по сути пригрозила, не делать этого. Они сошлись на том, что отец вернется жить к бабушке с дедушкой и не станет приближаться к нам, пока ему не полегчает. Мама сменила замки на двери нашей квартиры, а когда я спросил зачем, ответила, что отцу никогда не станет лучше — достаточно взглянуть на двух дядьев отца. Когда я поинтересовался, что с ними случилось, она сказала, что мне лучше этого не знать.

На следующий же день отец пришел к нам. Он прошел через дверь внизу, с улицы, но когда поднялся на девятый этаж к нашей квартире и обнаружил, что замки заменены, пришел в ярость и принялся колотить в дверь.

— Я знаю, вы там! — ревел он. — Впустите меня! Ричард, ты меня слышишь?

— Не отвечай, — со слезами в голосе прошептала мама, зажимая мне рот ладонью; мы стояли на кухне, возле самой входной двери, и она крепко сжимала меня в объятиях.

— Я знаю, твоя мать не впустит меня, Ричард, но ты-то, Ричард, ты впустишь! — продолжал он колотить в дверь. — Ты же моя плоть и кровь! Это мой дом, я создал его для тебя!

Я порывался вырваться, но мама держала меня мертвой хваткой. После еще десяти минут ударов кулаками, пинков и криков в его голосе прорезались рыдания.

— Мусор! — орал он. — Ричард, ты никчемный мусор! Твоя мать сгорит в аду, и ты пальцем не шевельнешь, чтобы этому помешать! Потому что ты мелкий, слабый трус. Ты мусор. Слышишь? Ты просто мусор. И ты сейчас же впустишь меня.

Прошло почти полчаса, прежде чем крики и ругательства отца постепенно удалились по коридору.

Мама позвонила бабушке и рассказала о случившемся; та пообещала достать лекарства у семейного врача — она знала, в чем дело. После этого мама вроде бы успокоилась. Но ненадолго.

Но всего через два дня отец снова объявился под нашей дверью.

— Вы оба сгорите! Это моя квартира, а мальчик — моя плоть и кровь! Моя плоть и кровь!

В конце концов из своих квартир вышли соседи — мы слышали их голоса на лестничной площадке. Им удалось успокоить отца и в итоге выпроводить его из дома; из окна я видел, как он переходил улицу. Внизу он казался таким маленьким и одиноким.

В ту ночь мне приснился кошмар. Во сне я не существовал как отдельный человек, а был лишь наростом на спине отца. И странное дело: когда мы стояли там, колотя в дверь и осыпая маму бранью, я кричал вместе с ним. Я чувствовал его отчаяние, его ярость, его страх. Может, потому, что отца я любил и боготворил больше всего на свете, пусть и маму любил тоже. Чем именно я так восхищался, трудно сказать: папа был самым заурядным человеком, работягой — страховым агентом без особых талантов, разве что умел заложить два пальца в рот и свистнуть громче всех на свете. Да, отец вышел из богатой семьи, но, сдается мне, стал для родни сплошным разочарованием. И все же для меня он оставался тем единственным человеком во всем мире, чье признание и взгляд были дороже всего. Наверное, поэтому я безропотно исполнял любое его слово. Как дрессированная собачонка, говаривала мама. Но была и другая причина, почему я — хотя бы во сне — встал на сторону отца, хоть это и было заведомо дурно. Мама изменила ему, я знал это. В прошлом году у нее случился роман с начальником; они вместе работали в библиотеке возле школы. Один из одноклассников брякнул мне, будто видел, как они целовались меж стеллажей, и назвал маму шлюхой. Я врезал ему и был отправлен прямиком к зловещей красной двери — в кабинет директора. Но там все обошлось: я просто сидел и делал вид, будто слушаю нотации, не произнося ни слова. Дома я отцу ничего не сказал. Но пересказал маме то, что болтали в школе, и она расплакалась и призналась, что связь с начальником действительно была, но теперь все в прошлом. Будто в доказательство за ужином она объявила, что уволилась, чем несказанно удивила отца. Он сказал, что она вроде бы казалась там счастливой. А потом добавил, будто утешая: главное — чтобы работа была по душе. Она улыбнулась ему, а я сидел, опустив глаза в тарелку, жевал и давил в себе порыв броситься отцу на шею.