Я взял поднос и подошел к свободному столику, который протирала Ванесса.

— Готово, прошу, — сказала она с той же интонацией и с тем же акцентом, что и Виктор. Я всегда полагал, что именно поэтому Виктор два года назад и взял ее на работу: чтобы иметь возможность перекинуться словом на родном языке.

Я ел не торопясь, глядя в окно на ухоженные газоны и лес и думая о сеансе терапии, назначенном на час дня.

— С-с-свободно?

— Конечно, садись. — Я поднял глаза.

— Ш-ш-шоковая терапия? — спросил Том, ставя поднос напротив моего и выдвигая стул.

— Да. Откуда ты?..

— Я же вижу. — Он указал на виски. — Они сбривают волосы там, куда крепят электроды.

Я кивнул. Говорили, что Том перенес больше всех процедур ЭСТ во всем отделении. К этому методу прибегали лишь тогда, когда пациент находился в психозе, а прочие средства — таблетки и терапия — не действовали. Поговаривали, будто однажды через мозг Тома пропустили ток вообще без наркоза, и он расписывал это в таких красках, что перед моими собственными сеансами ЭСТ меня по ночам душили кошмары.

— Я думал, у тебя сейчас нет психоза, — сказал Том. — Разве речь не шла даже о выписке?

Я снова кивнул. Это была чистая правда: мне стало лучше. Намного лучше. Люди думают, будто при шизофрении улучшений не бывает. На самом деле большинство получающих лечение идут на поправку. Многим становится значительно лучше, а единицы и вовсе полностью избавляются от симптомов. Это не значит, что симптомы не могут однажды напомнить о себе вновь, но, как повторяет мой терапевт: «Каждый хороший день — это подарок, будь ты хоть пациентом, хоть президентом».

— Это от ПТСР, а не от психоза, — сказал я.

— ПТСР, — отозвался он. — У меня он тоже есть.

Том выпалил это быстро, почти с гордостью, словно хвастаясь почетным орденом. В каком-то странном смысле так оно, наверное, и было. В месте, где вся повседневная жизнь вертится вокруг симптомов, пациенты нередко начинают соперничать, стараясь предъявить самый интересный, редкий и тяжелый диагноз. Если уж суждено свихнуться, то по высшему разряду. Не то чтобы ПТСР — посттравматическое стрессовое расстройство — было такой уж редкостью среди шизофреников. Исследования доказывают, что у людей, переживших травму вроде войны, насилия или жестокого обращения с последующим ПТСР, вероятность развития шизофрении куда выше. Я читал одно полногеномное исследование GWAS, показавшее, что гены, связанные с ПТСР, перекрываются с генами риска шизофрении по классификации DSM-5. Короче говоря, я пришел к выводу: если ты перенес тяжелейшую травму, а в роду уже были больные шизофренией, дело дрянь. И вывод этот опирается отнюдь не только на книги.

— Они начали применять электрошок, чтобы стирать травматические воспоминания.

— Т-т-ты гонишь, — сказал Том.

— Вовсе нет, чистая правда, — сказал Джек, опустившись за наш стол (сейчас он пребывал в своей относительно худой и умеренно накачанной лекарствами ипостаси). — Они занимаются этим уже почти десять лет. Сперва на крысах, теперь на людях. Мы ведь, в сущности, одно и то же. Сколько процедур ты уже прошел?

— Четыре, — ответил я.

— И как, помогает?

— Не помню.

Оба рассмеялись.

— Ну да, вряд ли вспомнишь то, что забыл, — сказал Джек, уплетая жареный рис.

— Шучу, — сказал я. — Помню. Но все словно распадается, тает, как... — Я поковырял вилкой в еде.

— Как что? — переспросил Джек, заерзав на стуле. Ведь точно так же, как он не выносил недоигранных шахматных партий или несимметричных предметов, он органически не терпел незаконченных фраз.

— Как утренний туман, — ответил я, видя, как он успокаивается.

Джек утверждал, что он не шизофреник, а шизотипик, что представляет собой более мягкую форму. И что поэтому он не страдает от галлюцинаций, бреда, паранойи, голосов в голове и вспышек агрессии, и уж подавно не похож на Гарри — безмолвную неподвижную статую, уставившуюся в пустоту. Напротив, Джек был благодарен за отмеренную ему крупицу безумия: по его уверениям, однажды она сделает его всемирно известным художником, писателем или хореографом, и все женщины мира падут к его ногам. Ведь исследования доказывали — и на этот счет он даже мог привести публикации, — что шизотипическое расстройство напрямую связано не только с творческими способностями, но и с обаянием и сексуальной привлекательностью.

После обеда я надел кроссовки и вышел на пробежку. Привычный маршрут вел за главный корпус, к старым кованым воротам с инициалами «Б.А.»: посетителям объясняли, будто это означает «Баллантайн», но те из нас, кто прожил здесь подольше, знали правду — Ballantyne Asylum, приют Баллантайн. Минут десять-двенадцать я бежал по дороге, а затем свернул в лес и заложил петлю, выходя на край газона перед фасадом главного корпуса. Где-то среди деревьев до меня вдруг дошло, что я, в сущности, не узнаю самого себя. Меня это не напугало: я знал, что бреши в памяти после сеанса ЭСТ обычно затягиваются через пару дней. По крайней мере те, которые мы не собирались стирать. Но когда я вынырнул из леса и увидел главный корпус, на один жуткий миг мне показалось, что у меня случился рецидив и все вокруг — лишь галлюцинация.

Но тут память вернулась, и пульс снова замедлился.

Здание было выстроено в так называемом стиле университетской готики — с четырехэтажной центральной частью и крыльями пониже по обе стороны. Конек крыши над высокой частью венчали два рога. Кое-кто называл это здание «Домом ночи», потому что многие пациенты — вроде меня — просыпались здесь с ощущением, будто все годы, прошедшие со дня их поступления сюда, были лишь сном. Здание выглядело красивым, приветливым, и прямо сейчас его заливало солнце, но меня отчего-то все равно пробрала дрожь. Наверное, отголосок сна под наркозом. Я прибежал обратно, принял душ и стал собираться на терапевтический сеанс. Сердце забилось чуть быстрее. Оно всегда так колотилось перед встречей с моим врачом.