Вечером накануне того дня, когда отец поджег квартиру, я лежал в кровати и вслушивался в звуки города. Особенно в вой полицейских сирен — я обожал этот звук: его взмывающие и опадающие, почти жалобные переливы всегда заставляли меня сладко замирать, ведь сирена означала, что стряслось нечто из ряда вон выходящее. И в то же время это был звук защищенности: полиция спешит на вызов, все будет в порядке, кто-то стоит на страже. Именно этим я и хотел заниматься — стоять на страже. Мечтал стать полицейским, в идеале — агентом ФБР, с патрульной машиной, синей мигалкой на крыше и сиреной, поющей жителям города колыбельную на ночь.

Проснувшись, я поначалу принял этот звук за сирену, но затем понял: это звонит телефон в прихожей.

Я полежал немного, прежде чем осознал, что мама не собирается брать трубку. Возможно, виной тому было снотворное, прописанное врачом после того, как она выставила отца за дверь. Звонки прекратились, но стоило мне задремать, как телефон зазвонил снова. Сердце заколотилось как бешеное. Ведь я, само собой, понимал, кто звонит. Я встал и на цыпочках прокрался в прихожую, стараясь как можно меньше касаться ледяного пола ступнями. И снял трубку.

— Алло? — тихо произнес я.

— Ричард, мальчик мой, — раздался в трубке сквозь тяжелое дыхание высокий, почти женский голос отца. — Ты ведь хочешь отпереть дверь.

— Отпереть?

— Я хочу войти. А ты хочешь впустить меня.

— Папа...

— Тс-с. Ты мой мальчик. Моя плоть и кровь, и ты сделаешь то, что я говорю.

— Но...

— Никаких «но». Мне уже лучше, просто твоя мама ничего не понимает, она не желает слушать. А мне нужно поговорить с ней, чтобы она поняла: мы семья.

— Да, папа.

— «Да, папа» — что?

— Да, папа, мы семья.

— Вот и умница. Так что отомкни дверь и возвращайся в постель. Завтра утром ты проснешься — а мы с мамой уже все уладили, и мы вместе позавтракаем, как раньше. Разве не здорово?

— Но ты же...

— Я принял лекарства, в голове все прояснилось, мне лучше. Открой дверь и ложись спать, Ричард, тебе завтра в школу.

Я закрыл глаза. Представил себе этот завтрак. Сидя на своем стуле за кухонным столом, я вижу дом напротив; солнце еще прячется за ним, но озаряет крышу сияющим ореолом, который поднимается все выше, пока мама и папа короткими фразами обсуждают житейские мелочи, планируя день. Семья. Любовь. Защищенность. Причастность. Смысл.

Следующее, что всплывает в памяти, — я лежу в кровати. Я только что проснулся от сновидения: мы с мамой и отцом едем в машине по плоскому лесному пейзажу, держим путь к тюрьме, где собираемся навестить одного из дядьев отца; дорога пыльная, лобовое стекло грязное, пахнет омывающей жидкостью. Я лежал в постели и прислушивался. Запах стеклоомывателя все еще стоял в носу, а еще я услышал какой-то звук — возможно, упавшего и покатившегося стула. Я выбрался из-под одеяла и вышел в коридор. В нос ударил запах спирта, а паркет под босыми ступнями был влажным и липким. Дверь в мамину спальню была открыта, из нее струился свет. Я на цыпочках подошел к ней и заглянул внутрь.

На полу и вправду валялся перевернутый стул. А над ним висела мама. Вернее, она медленно кружилась на месте, а ее босые ноги словно тянулись к полу, тщетно пытаясь нащупать опору. С ее прозрачной белой ночной сорочки капало: кап, кап, кап. Из-за того что тело вращалось, я сначала увидел ее спину и связанные за ней руки. Затем она повернулась ко мне передом, и я поднял глаза. Волосы облепили ее лицо, будто под дождем. Рот был заклеен серебристым скотчем. Глаза были широко раскрыты, но я понимал, что этот остекленевший, невидящий взгляд уже ни на что не смотрит. Веревка на шее тянулась к потолку — к тому же крюку, на котором висела люстра. Я никогда прежде не видел мертвецов, но знал столь же твердо, как и то, что сам еще дышу: мама мертва. Горло перехватило, но я все же сумел выдавить из себя слова, когда увидел маленький желтый огонек.

— Нет. Папа, не надо.

Отец медленно обернулся; он стоял рядом с мамой и смотрел на меня глазами лунатика. На его лице расплылась кроткая улыбка, и, держа в руке горящую спичку, он прижал указательный палец к губам.

— Но, мальчик мой, я ведь уже говорил тебе. Если хочешь убить их по-настоящему, это нужно сделать дважды. Иначе они возвращаются.

Он поднес зажигалку, и пламя лизнуло подол маминой сорочки. Раздался глухой хлопок, словно комната разом выдохнула весь свой воздух. И в тот же миг мама вспыхнула. Сквозь стену огня я едва мог различить ее силуэт. Огненные клочья падали на пол, который тоже мгновенно занялся. Я попятился, глядя на языки пламени, ползшие ко мне по луже спирта, словно длинные желто-голубые пальцы. Я не хотел отступать, я хотел броситься вперед, сорвать одеяло со своей кровати и обмотать его вокруг мамы, сбить огонь, потушить его. Но тело отказывалось подчиняться. Ведь папа — как обычно — оказался прав. Я был трусом. Слабаком. Мусором. И потому я пятился назад. Прочь от двери, обратно по коридору, пока ненасытное пламя ползло за мной по пятам, пока я наконец не нащупал дверь в свою комнату, не юркнул внутрь и не захлопнул ее, отрезав себя от остального мира. А затем зажал уши ладонями, зажмурился изо всех сил и закричал.

Не знаю, сколько я так простоял, но когда ощутил волну жара, ударившую в лицо и тело, я открыл глаза и увидел отца: он заслонял собой дверной проем, а позади вся прихожая пылала. Я перестал кричать, но крик продолжался, и мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять: кричу не я, а надрывается пожарная сигнализация. Отец вошел в комнату, прикрыл за собой дверь, опустился передо мной на корточки и положил руки мне на плечи. Снаружи непрерывный вой сирены сменился прерывистым завыванием. В паузах между гудками я слышал пламя — нарастающий треск, словно тысячи трупных личинок пожирали плоть.