Шрифт:
Список писал корабельный писарь, и писал он скверно, торопливо, с нажимом не в ту сторону, так что я разбирал его буквы, как разбирают чужую прокладку. Первые три фамилии я прочёл ровно, на четвёртой запнулся и прочёл её так, как она была написана. Из строя негромко поправили — не меня, а бумагу. Я повторил, как надо, и дочитал все шесть.
Потом пел иеромонах, и под «Со святыми упокой» доску подняли ногами вперёд и положили на планширь, и по горну каждый свёрток уходил из-под флага сам, тяжело, почти без всплеска: вода стояла ровная, тёплая, майская, и закрывалась над ними так же ровно.
Караул дал три залпа.
Доску унесли последней. Она была мокрая. Матрос вытер её рукавом и понёс под мышкой.
Разбор на «Суворове» вышел коротким.
Я доложил счёт стоя, по бумаге: торпед противник сжёг впустую четырнадцать, попаданий в линию — ноль; у него один истребитель потоплен, второй ушёл горящим; у нас «Блестящий» на буксире и шесть человек.
Флаг-капитан записывал за мной. На четырнадцати перо у него пошло скоро, на шести — стало, и цифру он поставил дважды: сперва не в ту графу, потом зачеркнул и вписал куда надо.
Рожественский дослушал и сказал, глядя в журнал:
— Дыра выстрелила. Я обещал спросить с себя — спрашиваю. Третьей смене завесы — быть: миноносцы внутренней линии передаются в завесу, транспортам сомкнуться и терпеть. В вахтенный журнал занести: предупреждение лейтенанта Маринина от шестнадцатого апреля подтвердилось делом девятого мая. — Он закрыл журнал. — Готовьте представления на отличившихся. На всех, без разбора эскадр.
Планшет висел у меня на ремне. Вторая калька была в нём; за апрель и май сгибы на ней протёрлись до дыр в пересечениях. Клапан я застегнул.
Начальник миноносцев писал представления сам, при мне, пером, которое от нажима прорывало бумагу, и я видел первую строку его списка: командир эскадренного миноносца «Блестящий». Вторую он начал с фамилии Сизова.
— Минёр ваш, — сказал он, и перо не остановилось, — с двух кабельтовых, в ночном деле, с первого выстрела. Я такое видел на призовых стрельбах. Днём. По щиту.
— Он год ждал, ваше высокоблагородие.
— Вот и напишем: год готовился. Это начальство понимает лучше, чем «ждал».
Телеграфное молчание эскадра держала и теперь: докладывать Макарову было нечем и незачем — до точки оставалось меньше двух суток.
Из штабной каюты я вышел с тем усталым звоном в голове, который бывает после выигранных ночей, — и наткнулся на тишину.
У трапа «Суворова» стоял катер с «Осляби». Молодой врач с «Орла» — его перехватили с утренним нарядом — поднимался по трапу через ступеньку, с саквояжем, не отвечая на вопросы и ни на кого не глядя.
— Флагману второго отряда хуже, — сказал мне вполголоса знакомый флаг-офицер. — Со вчерашнего вечера. Просили не разглашать: эскадре после такой ночи положена радость, а не… — Он не договорил и отвернулся к борту.
Я оглянулся на «Ослябю». Высокий трёхтрубный силуэт шёл в строю ровно, как всегда. На его корме дрогнул и пополз вниз флаг — и тут же вернулся на место. Ошибка сигнальщика, сказали потом.
Глава 10
Флаги расцвечивания
Сигнал разобрали в сумерках, и он был из самых будничных: «На броненосце сломалась шлюпбалка».
Я стоял в этот час на юте «Суворова» с вечерним докладом по завесе и видел, как флаг-капитан прочёл эти четыре слова дважды. Как аккуратно, слишком аккуратно сложил бланк. Как пошёл к командующему не своим шагом.
Шлюпбалки не ломаются на ровной воде при девяти узлах — а если и ломаются, о них не доносят флагману особым сигналом, посреди телеграфного молчания, семафором через всю линию. Об этой поломке условились заранее — я понял это по лицам тех троих, что вышли потом из адмиральской каюты.
Дмитрий Густавович фон Фелькерзам, младший флагман, умер на «Ослябе» в восьмом часу вечера, не приходя в сознание.
Рожественский вышел к нам в кают-компанию сам. Постоял. Сказал негромко и очень отчётливо:
— Флаг младшего флагмана — не спускать. Эскадре — не знать. Никому: ни кают-компаниям, ни командирам отрядов. За три дня до соединения я не подниму над этой эскадрой покойника: ей идти в бой, а не служить панихиды. Кто проговорится — тому я этого не прощу и мёртвым.
Он вышел. Мы остались — семь человек: флаг-капитан, флагманский штурман, начальник миноносцев, два флаг-офицера, врач и я, случайный вечерний докладчик. Семь человек, посвящённых в то, что на «Ослябе» под адмиральским флагом идёт теперь гроб.