Александр
Шрифт:
– Ты что-нибудь видел?
– Нет.
– Почему тогда спрятался?
Хеш вырвался и пошел к валунам, из-за которых виднелись сухие кустарники. Дойдя до них, он стал собирать ветки.
Зар какое-то время наблюдал за пацаном, раздумывая, не подойти ли к нему вновь и не продолжить ли разговор, но, в конце концов, решил перенести его на потом. Похоже, все-таки, пацан в самом деле увидал нечто такое, что его изрядно напугало, и теперь наотрез отказывается вспоминать. Что же он видел?
Зар продолжал свои утренние пробежки. У Хеша они не вызывали ни удивления, ни мальчишеского желания подражать. Маленький аншанец либо равнодушно следил за бегущим, либо принимался за сбор веток.
Теперь для своих огненных упражнений Зар выбрал другое место. Это была большая расщелина в скалах. Она находилась дальше от привычной площадки и, чтобы попасть в нее, надо было карабкаться вверх. Зато здесь укромно, и это было кстати: во-первых, Зар не хотел напугать парня своими фокусами, а во-вторых, уже начал относиться к своей способности, как к некоему эзотерическому таланту. Работа над скрытыми резервами требовала полного уединения и глубокой концентрации.
Возвращаясь, Зар заставал Хеша сидящим на траве. Он бормотал свою тарабарщину. Пес, как правило, прибегал немного погодя, и вид у него зачастую был какой-то диковатый, точно что-то его сильно перепугало.
Между тем, Зар чувствовал, что и с ним самим в последнее время творится неладное. Жизнь отшельника, несмотря на изрядные старания устроить быт, соблюдать порядок и следовать режиму, все же накладывала отпечаток на внутреннее состояние. Причем ностальгия по Питеру почти не беспокоила. Гораздо больше тревожило другое: кто ты теперь? Почему оставлен в живых, почему не уничтожен, не изгнан? Для чего тренируешь свои способности?
Порой ему казалось, что нет никакой случайности в том, что он попал в это время, выжил и поселился в скалах на краю мертвого города. Может быть, он страж на границе между добром и злом. Или просто наблюдатель. Но только вот на чьей он стороне?
Бывало, Зар физически ощущал, как две противоположные силы пытаются овладеть им одновременно: каждая из них хваталась за одно из полушарий мозга и тянула в свою сторону, разрывая мозг пополам.
Иногда во время бега Зару начинало казаться, что откуда-то из-за гор слышится едва различимый крик. Зар останавливался и, силясь задержать участившееся дыхание, прислушивался. И всякий раз перед ним возникало эфемерное лицо Митры. Были ли то попытки старика пробиться к его сознанию или это просто игра воображения – Зар не знал. Чем больше он удалялся от жилища, тем ясней становился крик, но стоило вернуться назад – ощущение зова бесследно исчезало.
Этот зов навевал тревогу, она усиливалась, когда ветер доносил из Аншана звуки, похожие на шепот. Может быть, это всего лишь шелестели сухие ветви кустарников, но в этом шелесте Зару мерещились отдельные слова и даже целые фразы, зовущие его на войну.
И все же до того как Хеш стал изменяться, все шло более-менее нормально.
Гнездо усилиями Зара превратилось в маленькое убежище с двумя окошками и входом, завешенным циновкой, – теперь тут можно и в ливень прятаться, да только испытать это пока не удавалось – за все время не было ни одного дождя. Продуктов хватало. Растительность по-прежнему буйствовала, зелень для Пеструхи была в изобилии.
Ночи становились все теплее, а днем воздух прогревался так, что бывало жарко. Начали подувать сухие ветры, но здесь, под скалами, они почти не чувствовались.
Зар продолжал осваивать аншанский язык. Теперь он мог бы, проходя по улице или рынку, кое-как поговорить с горожанами, сумел бы попроситься на работу к хозяину, а в случае чего к заученным фразам на арамейском добавил бы целую историю (выдуманную им самим), но город по-прежнему пустовал, и поговорить, кроме как с Хешем, было не с кем. Пацан же ограничивался тем, что произносил ежедневно несколько десятков новых слов и затем терпеливо их повторял – столько раз, сколько Зар его об этом просил, либо лаконично отвечал на вопросы, касающиеся использования этих слов. Остальное время Хеш все так же помалкивал, а если Зар пытался заговорить о его прошлом, то и вовсе замыкался. Со своей стороны, к происхождению Зара он не проявлял ни малейшего интереса.
Однажды ночью Зару приснился сон. Он увидел себя стоящим на краю Аншана, невдалеке от святилища Митры.
«Почему бы мне не зайти туда, – подумал он. – Пока никого нет, я могу расколоть чашу, в которой старик разжигает свой огонь». И он вошел в святилище и сделал то, что задумал, а когда вышел, то услыхал, как кто-то невдалеке облегченно вздохнул.
Зар обернулся лицом к городу и увидел, что крыши зданий почернели и на фоне красного закатного неба похожи на полусгнившие клыки в пасти чудовища. Но он не нашел в этом ничего отвратительного, а наоборот, рассмеялся, и вдруг почувствовал жажду разрушения. «Во мне столько силы, – подумал Зар. – Какого же черта я ее не применяю? Разве не для того огонь, чтобы сжигать?»
И тут со стороны гор послышался шум. Зар поискал взглядом и увидел отряды всадников.
«Возвращаются в Аншан», – решил Зар, и ему это не понравилось. Если царь Сурван снова завладеет городом, то его опять поймают и арестуют, а потом казнят. Значит, надо сделать все, чтобы не пустить царское войско в Аншан.
Высмотрев пригорок, Зар направился к нему и взошел на самую верхнюю точку. Отсюда было хорошо видно расположение войска. Его фланги двигались все быстрее по равнине, и постепенно войско приняло форму серпа. Должно быть, они хотят окружить город.