Вышли на позицию. Приготовились. Люди не различали в лагере внизу ничего, кроме призрачных белёсых шатров. Не беда, Августина видела что где, и, встав рядышком, показывала цель через кольцо из пальцев. Взять ориентиры и пускать стрелы или метать камни в нужный участок темноты — вот и вся сложность. Не получится — что ж, снаряды хотя бы будут падать во вражеском лагере, свистеть, шипеть, стучать…

Ночь расширяет глаза — и для страха тоже.

* * *

Когда внизу разнеслось слитное, точно сотней глоток кричало одно существо: «Рооома!», Августина на миг пожалела, что она не там, с настоящими профессионалами, взявшимися за самую трудную работу. Эмир сделал всё удивительно красиво, даже с форсом — обычные люди не могли рассмотреть, как полуцентурия на миг остановилась, подравняла ряды, а вот сида приметила — а потом щиты взлетели с отложенной синхронностью падающих костяшек домино, точно солдаты Второго Августова не шли в атаку с неопределённым исходом, а устраивали концерт на плацу!

Рёв и бросок на рогатки были просто великолепны. Настолько, что Августина с трудом оторвалась от созерцания атаки, чтобы прокричать-пропеть уже своему отряду:

— Бей!

Рядом опустилась на колени — чтоб её не приложило пращой по русым лохмам — Феофила, скинула с плеч сумку с двумя десятками увесистых гланд.

Тогда и пошла потеха!

Враги внизу мельтешили, слишком одинаковые, чтобы однозначно выделить командиров. Кольчуги оказались надеты лишь у часовых, и остальные тратили драгоценные секунды, чтобы скользнуть в привычный, надёжный доспех, который вот именно от пращи нимало не защищает! Августина отправляла бешено вращающиеся кусочки свинца на всякий блеск кольчуги внизу, отвлекаясь только на то, чтобы перенести на новые цели стрельбу тех, кто лупил по ориентирам, вслепую. Вниз летели стрелы — всё больше охотничьи срезни или вообще тупоносые «ошарашники» для охоты на мелкую птицу — что было в колчанах, то и шло в ход. Всяко не хуже найденной на берегу гальки в качестве снарядов для пращи. Дождь лёгких снарядов тоже не добавлял здоровья обороняющимся, а время от времени то в одного, то в другого защитника лагеря прилетала настоящая пуля.

Звуки снизу доходили чуть приглушённые, точно десяток локтей вверх стоил сотни по равнине. Лязг металла, хруст дерева, треск рвущейся ткани и боевые кличи заглушали для людей предсмертные хрипы и стоны раненых. Августина с её ушами слышала всё — в том числе гудящий звук своих снарядов и вязкий стук в случае удачных попаданий.

Феофила споро подавала за снарядом снаряд, и он тоже уходил вниз — со всей накопленной за два-три оборота пращи силой, к которой прибавлялось кинетическая энергия от падения. Превосходство по высоте-то никто не отменял.

Это не могло продолжаться долго — и потому, что снарядов-то было немного, и потому, что руки стрелков наливались усталостью, но прежде всего потому, что с северной стороны дороги раздался совсем не такой дружный, как у легионеров, но решительный крик:

— Рома!

Августина немедленно откликнулась:

— Стрельбу прекратить!

Всадники слишком подвижны, а движения в хаотичной схватке непредсказуемы. Сида и сама опустила пращу.

— Вовремя, — сказала Феофила и вытерла пот со лба полой плаща. Железным наручем с золотой насечкой, явно отцовским или дедовским, это делать было явно неудобно.

— Да, — согласилась Августина. — Совершенно не хочется объясняться, если кому из наших внизу прилетит «подарок» отсюда.

— Я не о том, — сказала русоволосая мечница. — У нас осталось всего три пули.

— А я совсем пустой, — откликнулся лучник рядом.

— А у меня одна стрела.

— А у меня камней полно.

— А…

Среди докладов о наличии боезапаса вдруг прорвалось беспокойное:

— А как там внизу? Как наши?

Августина ещё раз глянула вниз. Вздохнула, разом облегчённо и обречённо.

— Хорошо внизу. Наши грабят лагерь и снимают доспехи с убитых.

Местные, между прочим, считают процесс — в отличие от благородного, но варварского скотокрадства — не столь возвышенным, зато очень цивилизованным занятием. О снятии доспехов с поверженных врагов писал сам Гомер!

Августина, раз уж вспомнила о добыче, напомнила своему отряду:

— И вам тоже причитается доля…

У римлян застрельщики всегда получали долю, равную с теми, кто сходился с врагом щит в щит. Выходить в бой без щита, а часто и без доспеха — тоже доблесть. Другое дело, что под командой сиды собралась зелёная молодёжь, которой именно поэтому было положено меньше — но и про новобранцев забывать не было принято, хотя их доля была половинной. Подрастут, обучатся, и станут славной поддержкой, какая зачастую и решает, кому лежать обнажённым на поле скорби, а кому делить добычу. Ну и право на полную долю выслужат.

То же, что храбрые мальчики и девчонки сегодня не увидят плоды своих сегодняшних трудов, а добычу получат не в виде окровавленных тряпок, а монетами да, быть может, кольцами — оно и к лучшему.

Рядом раздался неловкий вскрик. Девочка слишком обрадовалась победе, а может, и доле в добыче — народ здесь практичный. Вот только подпрыгивать от радости на неровной местности, да ещё на косогоре, да ночью — плохая идея.

Вот и получилось, что отряд Августины понёс потери уже после боя — пришлось ей «превращаться» из императрицы-полководца в холмовую сиду-целительницу, и как единственной полностью зрячей, вытаскивать неуклюжую пращницу наверх — хорошо, что та сумела раскинуть руки и не покатилась под гору кубарем. Потом вправляла лодыжку.