* * *

Разумеется, вотадины тоже повернули — но не сразу, а когда полностью вылезли из-за леса. Комитат не лава клановой конницы, вполне в состоянии не разворачивать весь строй, а повернуться внутри строя. И всё-таки манёвр занял время — достаточное, чтобы повернули и баллистарии. Два ряда в шахматном порядке. Почти пять десятков баллист. тридцать скутатов прикрывают себя и стрелков первого ряда щитами, им помогают два десятка сверхштатных, которые не выслужили ни баллист, ни чешуй, ни даже спат — а щит и тесак-скрамасакс недороги. Напротив ещё разворачивался частокол из тридцати тяжёлых всадников, равно хороших с луком и копьём, и два десятка лёгкой конницы у них за спинами, с луками около половины, когда по нему хлестнул первый залп.

Лёгкие болты, навесом, с рук и со стоящей лошади. Точно не прицелиться, да и щиты как раз такой снаряд держат хорошо. Вскинули их вотадины вовремя, даже из слуг никто не зазевался.

Вот только у лошадей щитов не было.

Предсмертное ржание, встающие на дыбы лошади, крики… Поредевший «частокол» переходит на быструю рысь, срывается в галоп. Они тоже могут стрелять, и их учили, что быстро баллисту не перезарядить. Они могут выстрелить пару раз и рассеяться, прежде чем баллистарии перезарядят свои машины. С тетив срываются сердитые стрелы — не залп, но когда медленный ливень метит строй прорехами, это тоже страшно. Эйлет с трудом заставила себя не закрывать глаза. Вспомнила дурацкий факт: сейчас стрелы конных лучников менее опасны, чем при сшибке нормальной конницы, которая точно так же мчится навстречу. Странно, но от осознания, что могло быть хуже — полегчало.

Эйлет замерла ни жива, ни мертва. Ей ещё в тачале похода сунули большой, чуть вытянутый округлый щит — такой же, как прочим скутатам. Была и такая же, как у легионеров, чешуя, шлем — зато не было боевой работы. Она не взводила баллисту, торопясь дать второй залп — настоящий, убойный, который и решит всё. Она видела прекрасный и страшный строй вражеской кавалерии, в сверкающей броне, в султанах и плюмажах, с грозными гуннским луками…Каждый, казалось, целил ей в сердце.

Даже молитвы забылись. Осталась глупая мысль — только бы не в лицо! Чужие вскрики, агония бьющихся рядом лошадей, влажная от пота рукоять меча в руке — почти бесполезная, но её можно, хотя бы, сжимать. Удар мимо щита, в правое бедро — её чуть вместе с лошадью не развернуло. Эйлет нашла в себе силы скосить глаза — и вместо торчащей из кровавой раны стрелы увидела свежую зазубрину на чешуйках. Жива! Слава Богу и моридунским мастерам за достаточно длинный доспех! Рядом — живы не все, кто-то обмяк в седле, упал на лошадиную шею. Трубач? Не время вспоминать! Мелькнула мысль: была бы ты в кольчуге, стрела бы не соскользнула. И ещё: у Августины именно кольчуга! Хорошая, сидовская, но… А она ведь тоже в бою!

Накатывающий частокол прекратил стрельбу, но почему-то не рассыпался. Вместо этого всадники убрали луки, прикрылись щитами и выставили копья. Видимо, кередигионцы решили, что они ворвутся в ряды центурии и снесут баллистариев копьями раньше, чем те успеют дать второй залп.

— Центурия! Тяжёлыми бронебойными! По команде! — разносился голос Гарета. Он хорошо учил своих воинов. Он верил, что его люди успеют перезарядиться.

Кто-то надрывно застонал, кто-то выронил нужный болт и потащил из шапки не тяжёлый бронебойный, а какой придётся, лишь бы успеть его зарядить, кто-то поднял голову от прицела, Эйлет увидела выцветшие глаза, схваченные ледяной коркой страха. Взгляд сфокусировался на ней — и страх подтаял, солдат снова поднял чуть было не брошенную баллисту. Девчонка не трусит — как можно ему?

Голос Гарета чуть не в ухо произнёс спокойное:

— Целься… Бей!

И центурия — ударила.

Так, как Эйлет и обещали командиры.

Сквозь дерево и железо — насмерть.

Слитный щелчок тетив показался громом небесным. Снаряды не свистели, не пели — взвыли и смолкли. Эйлет неверяще смотрела, как сминается вражеский строй, будто наскочил на натянутую на уровне груди всадника неразрывную проволоку. Эйлет словно наяву слышала треск расщеплённого снарядами дерева щитов, глухой звук, с которым болты пробивали тела. Убитые свешивались из сёдел, кричали раненые, скатывались со спин мёртвых скакунов люди — многие удачно, но иные застревали в стременах, или плохо группировались. Задние — кого не прошибло прошедшим насквозь болтом — топтали передних. Горделиво развевавшийся «дракон» пошатнулся — и его бронзовая морда с размаха ткнулась в окровавленные травы. Кто-то, обезумев, продолжал рваться вперёд — и рядом мчались приученные к месту в строю лошади без всадников. Кто-то поворачивал коня в безнадёжной попытке к бегству.

Рядом кто-то громко выдохнул. Поодаль вполголоса благодарили святого Георгия, святого Давида, Пресвятую Деву, Бога.

Гарет продолжал командовать, и спокойно-неторопливый голос, казалось, не замечал ни ужаса того, что творилась впереди, ни опасности от рвущихся к строю центурии мстителей.

— Баллисты на ремень! Мечи наголо! Рысью — марш!

Вот теперь руки ни у кого не дрожали. С сухим шелестом — так ветер гонит опавшие листья — мечи покидали ножны.

Эйлет тоже достала спату, пристроила на плечо. Не она одна — центурия отозвалась тусклым звоном. Тронула пятками лошадь, которая, привычная к почтовым скачкам, от происходящего тоже, казалось, окаменела. Получив привычный сигнал, совершенно по-сидовски дёрнула ухом и осторожно зашагала вперёд. Наконец, поняв, что ничего страшного не случилось и они с хозяйкой, как ни странно, живы и целы, пошла рысью.

Гарет на миг обернулся к Эйлет. Бросил скороговоркой:

— Неплохо держишься.

По флангам раздавались одиночные щелчки тетив, после залпа казавшиеся негромкими и неубедительными — дозорный десяток занял места сбоку от строя и теперь выбивал тех уцелевших, кто ещё желал драки.

Слева возникла короткая схватка, одного из легионеров достали копьём в не закрытую чешуёй ногу, но немногих прорвавшихся к строю уже охватили с флангов и рубили мимо щитов, кололи в спины. Первыми убивали лошадей, у которых, опять же, доспехов не было, и они так и оставались позади — мёртвые скакуны, несущие на спинах мёртвых всадников.