Впрочем, охотничьи подвиги потерялись на фоне того, что говорили про новый хлеб. Августина жаловалась, что всё, что она сделала — это подогнала рецепт содовой выпечки к реалиям ирландских прибрежных селений. Сода из пережжённых водорослей и, на замену уксусу, кислое молоко. Рецепты с пахтой и сывороткой жители прибрежных пагов придумали уже сами — но назвали их, разумеется, холмовым хлебом. Немайн, которая научила людей печь пышный и мягкий хлеб из муки, из которой раньше получались только плоские жёсткие лепёшки, оказывалась где-то в ряду святых, умножавших хлеба. При этом в сказках особенно хвалили скромность крещёной сиды, которая не стала повторять евангельское чудо, а просто сделала так, что новый хлеб из той же муки лучше насыщает и переваривается. Даже больше — чудеса святых, они были как гром и молния: яркие, звучные, но миг — и нет от них и следа в мире господнем. Чудо от маленькой холмовой ушастой было в сравнении как огниво — искорки малые, и потрудишься, пока высечешь, зато всегда при себе.

Даже то, что хлеб нужно было есть свежевыпеченным, наутро он обращался в камень, словно дрожжевой, что пролежал неделю — лишний раз подтверждало: Немайн настоящая, та самая, и хлеб именно такой, каким сиды, бывало, угощали людей. Вкусный, но недолговечный.

Теперь её даже не сравнивали со святым Патриком, Давидом или даже самой Бригитой.

Зачем? Та богиня ушла в рай, и пусть, подобно другим ангелам и святым, присматривает за грешной землёй, нет её здесь. Зато медноволосая воительница явилась к своему народу, учит и помогает… К ней можно прийти и попросить о помощи — если поймаешь на вересковых тропах.

Самую малость радовало, что про прибор, с которым умелый штурман способен прямо в море надёжно определить не только широту, но и долготу, не было слыхать ни словечка — разве про то, что сида заговорила рыбацкие и боевые корабли Диведа, чтобы не блуждали по хлябям, а добирались прямым путём домой. Оставалось только порадоваться выверту людской молвы — или ловкости наварха Риса Флавия Клотриана и его людей, сочинивших правильную, понятную для всех легенду прикрытия. Чем позже чужие прознатчики явятся за полусекстантом-полуастролябией, тем лучше.

Когда круглые дома вновь сменились прямоугольными, Августина выдохнула с облегчением.

Как позже выяснилось, зря.

Глава 7

ЗОЛОТОЙ ХОЛМ

В пещере угрюмой, под сводами скал,

Где светоч дневной никогда не сверкал,

Иду я на ощупь, не видно ни зги,

И гулко во тьме отдаются шаги.

Константин Бальмонт

На этот раз они сидели во вполне приличном трактире при гостинице. Луэнцин — по сравнению с Моридуном городок небольшой, но по меркам Диведа… Как Солунь по сравнению с Константинополем. Есть укрепления, есть узел из трёх государственных дорог, ещё римских, есть большая станция-мансио, последняя перед границей с Кередигионом.

Отличия, помимо размера, в том, что Моридун вырос рядом с большим фортом, а Луэнцин этот форт заместил. Квадрат сто на сто римских двойных шагов — вполне достаточен для небольшого города, но внутри, кроме административных зданий и просторного рынка, гражданской застройки, считай, и нет. Увы, дела и промыслы удобнее вести в предместьях, а форт остаётся местом общественных собраний, ярмарок и гуляний. Ещё — убежищем в случае вражеского нападения. Этакий акрополь, который местные жители ценят не меньше, чем афиняне — свой.

От такого простора даже дежурящая в качестве местного гарнизона центурия расселена не в привычных для римских фортов казармах, а уютной слободой из маленьких домиков. Над ними возвышаются склады и конюшни гарнизона, храм, общая резиденция действующих в городке коллегий — одна на всех, и та полупустая. Ещё дорожно-почтовая служба предпочла отстроиться внутри каменных стен, причём мансио выглядит солидней городской базилики: внушительное здание в три высоких этажа. Всё в камне — привозной розоватый песчаник, крыши — местный сланец, тот, что по уверениям многих хуже, чем северный, но хотя бы не сернистый. Похоже, здание построили как ещё один опорный пункт на случай, если стены падут. Цитадель внутри цитадели.

Сегодня и здесь в троице путешественниц главная — Эйлет с её нашивкой агента-контролёра и курьерской подорожной. Она действительно стала взрослей — ну или просто малость устала, поди разбери.

— Вот мы и вернулись в цивилизацию. — вздыхает она.

Богатые и сколько-то удобные для жизни места встречались и после Гладии Гемини. Что-то даже напоминало города — например, крупные селения вокруг монастырей или рыбацкие сёла, одновременно служащие временными базами кораблям береговой охраны. Но цивилизация — это ведь не каменный пол, неважно, галечный или мозаичный, не протопленный гипокауст и уютные бани. Это мощёные дороги — в Луэнцине, раз уж он просторный такой, сохранили учебный плац бывшего постоянного форта, и даже замостили его вездесущей пустой породой с шахт. Это — достаточно хорошая гостиница, чтобы не нужно было напрашиваться на постой к знакомым знакомых твоих друзей или родичей, это почта, которая уже послезавтра донесёт родным письма и подарки. Это здание городской администрации, не совмещённое с жильём, и управляющий городом чиновник, который не мнит себя «владыкой» или «правителем», пусть и вассальным, что творит чего левая пятка восхочет, а исполняет конкретные, чётко прописанные, служебные обязанности. Это постоянно действующий маленький рынок на миниатюрном форуме — место-то есть, да больше городку не надо. Зато портик не только охватывает форум, но и тянется вдоль второй главной улицы, Виа Декумана, лавки на которой продают готовые вещи, которые можно просто купить — а не заказывать и не делать самостоятельно. Наконец — это патрули местных вигилов, уверенность, что тебе не придётся вступать в бой с разбойниками прямо на улице, даже и в предместьях. Здесь даже, старым римским порядком, попросили оставить на почтовой станции тяжёлое вооружение — то есть копья, и предупредили, что обнажение меча иначе, как для самозащиты, карается отсечением руки, словно воровство для рецидивиста. Против пращи Августины, повязанной, словно второй пояс, никто слова не сказал.

Вспомнились хутора пограничных с Кередигионом пагов, копья, непринуждённо прислонённые к стенам пиршественных залов и висящие рядом, точно привычная верхняя одежда, щиты.

Зато слова «вор» на границе почти и не знали: бывали злобные бандиты — те, что ходили за чужим скотом с той стороны, и благородные рейдеры — те, что ходили за чужим скотом с этой. Эти люди были не слишком опасны для своих, но наблюдательны почти как Августина. Они смогли даже уследить снаряжённую пращу у неё в рукаве, но не обиделись, только посмеялись: мол, самое страшное божественное колдунство — фунтовая свинцовая пуля в башку. Правда, когда Немайн показала, с какой точностью она лупит на двести шагов, почесали в затылках и уже без шуток согласились, что это, действительно, чудесно. Особенно когда прилетает в спину драпающему через границу подлому бандиту, или в лицо — преследующему благородного рейдера злому богатею с той стороны. Известно, волы да коровы на этой стороне нужней.