Хотя тем вечером предложение звучало толково, писарь подал его учтиво и с таким безмятежным лицом, что спорить сделалось неловко. Сам нашел, сам привел в шатер, сам все и надиктовал. И кого теперь винить? Дознавателя не за что, человек отработал на совесть, себя не хочется, а третьего в шатре не было.

Венцом всего стала претензия на имя дознавателя, надиктованная теми же вечерами, с требованием явиться немедля. Писарь вывел ее каллиграфически, поклонился и пообещал, что вручат прямо в руки. Не соврал ведь ни словом, вручили, и адресат откликнулся быстрее любого гонца в королевстве.

Наказание, если по совести, пугает его меньше положенного, дела вскрылись дрянные, спору нет, о понижении можно даже не гадать, оно обеспечено, но главное добраться до столицы. Друзей там много, должников больше, выкрутиться можно всегда, были бы нужные люди, а они у командующего есть, причем поименно. Казнить его никто не станет, в яму пожизненно не упрячут, за шкуру свою он не переживает ни минуты.

Вопрос в другом, как дальше жить, когда каждый второй за спиной шепчет, вон, гляди, идет умник, который не признал дознавателя в собственном писаре, приплачивал ему вечерами и наговорил на себя больше, чем накопало бы целое ведомство. От этого не отмоешься ни выслугой, ни золотом.

И ладно бы хоть спалил все это вовремя, ведь собирался же, каждую неделю себе обещал, то дела наваливались, то попросту лень было. А пуще всего грела мысль, что накопится побольше лишнего, и тогда полыхнет разом и дотла. Костра, само собой, не случилось, весь ворох переехал в мешках к дознавателю, теперь подшит к делу и, надо думать, зачитан вслух в самых просторных кабинетах столицы.

Там наверняка уже пересказывают друг другу, как командующий королевской армии пригрел под боком банду головорезов, получил их связанными из рук деревенских и взялся ограждать от местных властей, пока главарь прислуживал господам за ужином. Ну и на закуску, как он чуть не потерял армию, когда на лагерь вышло чудовище под смешным названием гнилоход.

— А ведь мое название куда справедливей, — сообщил командующий жаровне и приложился к бутылке.

Исполин из глубин леса, вот это ложится на бумагу! Единственное, что удалось ему в этом походе безупречно, и то уехало вместе с архивом.

Внутри закипает ярость, а злиться, вот что обиднее всего, приходится на себя. Остается ждать карету дознавателя, по всем прикидкам она объявится этой ночью, в крайнем случае завтра днем, но уж точно не позже, и тогда закончится наконец сидение в четырех полотняных стенах.

Снаружи темнело, лагерь укладывался, у огня позвякивали котелки, кашевара распекали за жидкую кашу, больше для порядка, чем всерьез. На рыцарской стороне скрипели перья, депеши отцам летят теперь чаще донесений, и содержание их угадывается без всякого чтения. Из деревни, невзирая на час, долетал стук, там опять что-то возводили, по-другому эти люди не умеют.

Полог шевельнулся, впустив полосу серых сумерек, и внутрь бочком протиснулся часовой. Поклонился он вежливо, а крохотное запечатанное письмо держал на отлете, точно осиное гнездо.

— Господин командующий, вам послание…

— Ой, иди отсюда, — командующий отмахнулся, не поворачивая головы.

— Слушаюсь, господин командующий! — служивый с облегчением попятился и сгинул за пологом.

Письма ему носят, нашли кому, в этом лагере всякая бумага теперь идет мимо него прямиком в чужие мешки. Хотя…

— Стой! — рявкнул он в пустой проем. — Вернись!

Тот возник обратно так быстро, что снаружи брякнуло о землю копье.

— А ну брось сюда, — палец уперся в стол.

Бросать солдат не рискнул, подошел и двумя пальцами уложил письмо на середину столешницы, а после еще и подровнял, чтобы легло по уставу, углом к краю.

— Теперь иди, — распорядился командующий, и служивого сдуло вместе с поклоном.

Какое-то время он просто смотрел на белый прямоугольник, потом придвинул его поближе. Печать узналась мгновенно, в воске оттиснута башенка с зубцами, а такую вольность на гербе позволяет себе ровно один род в королевстве. Захоти кто другой завести похожий знак, ничего у него не выйдет, против людей подобного веса не идут.

— Ну или почти не идут… — поправился он и закатил глаза, разбирается-то он в людях, как выяснилось, через раз. Ладно, ошибся дважды, с кем не бывает. Но то люди, народ хитрый и скользкий, в них ошибаться не зазорно, а бумага не подводит никогда, на нее он полагался всю службу, и повода усомниться она пока не давала. Значит, и письмо прилетело сейчас неспроста.

Род еще этот, Вильмар. И чтобы Вильмары, под чьим гербом половина лесов и подрядов королевства, ни с того ни с сего взялись писать человеку, у которого из имущества остались меч да светящаяся опись? Так он и поверил. Тут за версту разит хитрым писарем!