– Барский! – рявкает в трубку. – В смысле? – я слышу только Германа, его собеседник негромкий. – А голова зачем?! Орехи колоть?! У вас там че, давно звезды с погон не падали?! – рычит Гера и отключается.

– Что случилось? – беру его ладонь своей, поглаживаю большим пальцем, он перехватывает мою, целует.

– Карпенко не довезли. Сбежал. Настучал конвоирам по башке и слинял, – выдыхает Гера.

Он снова целует мою руку, потому что она все еще в его захвате. Герман выходит, чтобы заправиться. Я жду. Внезапно открывается дверь с моей стороны и к моему виску вновь приставлен все тот же Стечкин, взводит курок. А у меня вся жизнь перед глазами пронеслась.

– Что ж ты Германовна, попрощаться не заглянула? – тихо спрашивает Карпенко.

Я его не боюсь. Единственное, я боюсь оставить мою крошку сиротой. Я слышу щелчок. Мысли в голову больше не приходят, потому что в этот момент кулак Барского впечатывается в челюсть Карпенко, от чего тот валится на асфальт.

– Кайсарова набери, – бросает Барский и захлопывает дверь перед моим носом.

Набираю Лёшу и смотрю в окно, что там происходит. Вечер, темно, на заправке не везде есть освещение. Мой сталкер лихо поднялся с асфальта и отпрыгнул от Геры на безопасное расстояние. Карпенко мужик большой, физической силой не обделен, но Герман, слава небу, больше. И быстрее. Но Гера безоружный, а у моего сталкера перо блестит.

– Лёша! Карпенко на заправке на 46–м километре. Барский пытается его обезвредить. У Карпенко нож, у Германа только руки.

– Карина, мы уже здесь! Не высовывайся!

Это я понимаю. У меня дочь, мне нужно поберечься. Но у Барского тоже дочь! Ему тоже нужно поберечься! Стечкин! Стечкин где? Он щелкнул. Но выстрела не было! Где этот чертов пистолет. Открываю дверь и глазами ищу пистолет, нахожу. Выпрыгиваю из машины, поднимаю, кладу на сидение и замечаю резкий выпад Карпенко в сторону Геры и Барский теряется в пространстве и ступенчато падает на асфальт, сначала на колени, потом на спину. Тут же подъезжают три машины, окружая Карпенко и в шесть рук укладывают его лицом в снег. Барский лежит. Я не знаю, сколько это все заняло времени, пока меня посетило осознание, что Герман ранен и лежит на снегу один. Я не разбирая дороги, бегу к нему. Он не двигается, глаза открыты, из груди хлещет кровь. Рана снова с левой стороны. О, боги, как глубоко вошел нож? Я даже не знаю, насколько все серьезно. Я бью его легонько по щекам, вижу, глаза на меня поднимает, изображает подобие улыбки.

– Кошка, – набирается сил. Видно, что ему тяжело говорить. – Я тебя люблю, – закрывает глаза, сознание уплывает, а он пытается его контролировать. – И дочку люблю. Скажешь ей, если сам не смогу.

– Сможешь, Барский! Даже не думай сегодня коньки отбросить! А то я приеду и убью тебя снова! – из моих глаз текут слезы прямо Герману на лицо, стираю с него соленые капли ладонями, а он их целует, когда случайно прижимаются к его губам.

Слышно вой сирены, вижу, скорая. Возвращаюсь глазами к лицу Геры, он тоже на меня смотрит, будто, запоминает, зрачки двигаются. Меня оттаскивают чужие руки, что-то делают с Германом, а я сижу в чьей-то машине и наблюдаю. Геру полусидя укладывают на носилки и везут в скорую, я встаю, хочу его проводить, но чувствую, что ноги не слушаются, у меня кружится голова и я падаю в пропасть. Меня какая-то тьма, как из преисподней начинает окутывать. Я чувствую чьи-то руки, в один момент кто-то ловит меня. Последнее, что я помню, это испуганный взгляд Барского, которого катят в машину скорой помощи.

Прихожу в себя, вероятно, в больнице. Я не в палате, в какой-то процедурке, что ли. Не вижу время, ищу глазами хоть какие-то свои вещи. Телефон, сумочка, хоть что-то. Я в своей одежде, только без верхней. Пытаюсь присесть на кушетке, выходит неплохо. Тут распахивается дверь и заходит, видимо, врач. Я узнаю его, это Валерий. Орлов, кажется. После ДТП Барский привез меня к нему на чек-ап.

– Привет! Как самочувствие? Уже сидишь. Голова не кружится?

– Привет! Нет. Нормально.

– Вот и чудно, – что-то записывает.

– Надолго я отключилась?

– Прилично, Карина. Три часа почти. Всех здесь напугала. Барский перед операцией обещал с меня голову снять, если с тобой что-то случится, – усмехается Орлов.

– Операция? Что с ним? Какая еще операция?

– Тихо-тихо, Карин. Второго обморока нам не надо. Барский голову снимет, я говорил, – гладит меня по плечу. – С Германом Сергеичем все в порядке. Проникающее ножевое в область сердца задело только сосуды. Я знал, что его к нам везут. Вечерская, точнее уже Чернышова вызвалась сама его оперировать. Я допуск ей дал.– Чернышова? Маша?

– Маша-Маша. Лучший хирург, не сомневайся.

– Я знаю, – успокаиваюсь я.

– Мы его вдвоем прооперировали. Все с ним в порядке, будет жить.

– Он уже в палате? Можно к нему?

– Э, нет, детка. Его еще шьют. Там только швы остались, поэтому я был отпущен. Сейчас зашьют, его в реанимацию переведут. Даст небо, очнется к утру, проверим все, а уже потом можно будет его и в палату.

– Я его в коридоре подожду.

– А тебе неинтересно, с чего это тебя выщелкнуло посреди улицы в момент, когда уже все закончилось?

– Нервы? – с осторожностью спрашиваю я.

– Да, Карин. Нервы в том числе. Но ты уж как–то поубавь свою нервозность. Нервы – теперь для тебя роскошь.

– Не поняла, – хмурюсь я, пытаясь понять, о чем он толкует.

– Взгляни, – он дает мне какой–то лист А4. Медицинские термины. Беременность 7–14 дней. Какая еще беременность? Моя что ли? Я поднимаю на него взгляд полный неверия. – Вижу, неожиданность для тебя? – киваю головой и снова в этот лист смотрю. Это УЗИ и здесь даже картинки есть. Маленькая точка на фотографиях.