Телевизор орал на всю комнату, но Хазрет прекрасно слышал жену. За полвека совместной жизни, он мог слышать не только то, что на языке, но и то, что на уме.

— Позвони Залимхану, пусть забирает Джамбулата завтра же, — сказала Зулейха.

Он с утра ждал этого разговора, но так окончательно и не решил для себя, что скажет и как поступит. Особенно сомневался в том, как поступить.

— Опять командовать начинаешь? Не буду я ему звонить. И ты не звони. Еще три недели до школы. Зачем звонить?

— Ты сам знаешь, зачем.

Конечно, он знал. Тварь любила детей, и старуха боялась за ребенка. Но также хорошо он знал, что джигиту нельзя бежать, один раз убежишь — всю жизнь бегать будешь.

— Я клянусь тебе, ничего с ним не будет. Мы поймаем этого шайтана. Пусть, как хочет прячется, все равно поймаем.

— Свои присказки оставь для лавки под орехом. Я молчала, когда ты не пустил меня в город на свадьбу к племяннице. Я молчала, когда ты запретил Залимхану работать в банке. Но сейчас я молчать не буду.

— Деньги давать под процент — это грех, Зулейха, — напомнил он жене.

— С тех пор, как Магомед написал Коран, мир изменился.

Она талдычила об этом каждый раз. Сказано, учительница. Только учит не тому и не того.

— Да. Изменился. Но правильное и неправильное не поменялись местами.

— Послушай меня, Хазрет. Эти твои умствования хороши до тех пор, пока не случилось беды. Если вдруг с твоим внуком что-то случится, оно случится не по воле Аллаха, а из-за твоего упрямства. И в конце концов, у Джамбулата есть отец и мать. Расскажи им, и пусть они сами решают, что делать дальше.

Хазрет больше не мог с ней препираться и вышел в коридор. Достал из-под стола ружье и еще раз внимательно осмотрел его. После рождения внука оно хранилось в разобранном виде: ствол с полкой за шкафом в спальне, а приклад в курятнике. Там же, завернутые в пакет и погребенные под слоем помета, лежали и последние два патрона. Сегодня он все почистил и занес в дом. Ружье осталось с тех времен, когда он водил отары в горы, он брал его с собой не столько для защиты, сколько для крепкого сна. Вечером, перед ужином, Хазрет испытал его.

— Совсем чокнулся?! — крикнула Зулейха, когда по базу от грохота разбежались куры.

«Может быть и так», — подумал Хазрет и вспомнил про призраков. Из двух патронов у него остался один.

В ночь с пятницы на субботу исчез еще один ребенок, уже третий по счету за это лето, и Гуна раскудахталась так, что вечером позвонил тесть и предложил пожить у них, пока все не уляжется. Мурадин отказался и вместо того, чтобы отправиться в «Барсук», сел смотреть записи с камер наблюдения в комнате отдыха в подвале. Здесь стоял бильярдный стол, четыре кресла, диван и не убиваемый ни дезодорантами, ни сигаретным дымом запах плесени. На стене, над креслом, в котором сидел Мурадин, висела голова кабана, стеклянные глаза которой в полном соответствии с юмористическим замыслом хозяина дома тоже смотрели на экран.

Мурадин перемотал на двадцать сорок шесть — время, когда в кадре появились главные и единственные (как тогда показалось Мурадину) персонажи комедии «Охота на Хохотуна». Это было четвертое или пятое дежурство, и, судя по неизменному составу «патруля», с резервистами у старикана дело обстояло не лучше, чем у Мурадина с работниками: в четверг уволился Бакеев (хороший был тракторист, но не настолько, чтобы уговаривать его остаться), а в пятницу Алиев поломал ручку, когда обиженный расчетом, хлопнул дверью и отправился за Бакеевым.

Клоуны. Кругом одни клоуны. Вырядились старый дурак и его шестерка тоже соответствующим образом. На Расуле был спортивный костюм с галошами, а за спиной у Хазрета висело допотопное ружье, из которого, сто процентов, стрелял еще Шамиль.

И на что вы рассчитываете, придурки? Даже Гаджи понимает, что если вы в четвертый раз за двенадцать лет собрались завалить Хохотуна, то что-то вы делаете не так. Почему никто ни разу не задал вопрос? «А что он, этот Хохотун, хочет? Что ему надо?» Нет. Поймать и завалить. Потом снова поймать и завалить. Прикольно же! Клоуны нарезали круги вокруг аула, переходя из зоны видимости одной камеры в зону видимости другой, практически все время оставаясь в кадре. Для полноты картины им стоило бы пересесть на велосипеды. Медведи на велосипеде.

Смешного стало ощутимо меньше где-то полчаса спустя, когда в тени вишни на экране Мурадин стал различать очертания человека. Сначала ему казалось, что это игра света и тени. Фигура то появлялась, то снова исчезала из виду. Возможно, все дело было в луне и в тучах, которые ее закрывали. Это мог быть и мешок с травой, забытый с вечера, или развешенные на ветках детьми какие-нибудь тряпки. Так он гадал почти до полуночи, пока свет автомобильных фар наконец не вырвал из тьмы притаившуюся фигуру женщины, завернутой в хиджаб. Среднего роста и неопределенного возраста. А может быть, это и не женщина, а кто-то другой в женской одежде. Как ни всматривался Мурадин, этого невозможно было понять.