Прежняя жизнь Казбека была прозрачна и понятна: у него была семья, которую он должен был кормить и одевать, в поле зрела кукуруза, а на кошаре жили овцы. Он должен был делать то, что нужно, и не делать того, чего нельзя. Но за последние две недели все вдруг стало сложным и мутным. Болезнь жены теперь уже совершенно точно добралась до мозгов, и Зурида стала говорить и делать странные вещи. Сам он то ли от жары, то ли от аллергии стал медлительным и сонливым. Казбек стал чувствовать себя как рыба, попавшая в чернильное облако гигантской каракатицы. Мелкая глупая рыбешка, ослепленная и парализованная.

Громкий лай Айзы и лязганье цепи вернули Казбека в сознание. Он не спал в полном смысле этого слова. Лежал под трактором и крутил гайку на рулевой тяге на полном автомате.

Вот черт.

Казбек выронил гаечный ключ, и тот мягко упал в пыль.

И как давно? Несколько секунд или минут?

Усталость. Плюс жара. Плюс испарения солярки. Плюс что-то еще, чего не было раньше. Та самая соломинка, которая переломила хребет верблюду.

Айза замолчала, и Казбек услышал приближающееся посвистывание. Потом увидел тощие лодыжки, туго обтянутые тонкой кожей. Как будто какая-то сумасшедшая старуха напялила туфли жены и, криво насвистывая песенку про варенье из популярного мультфильма, подошла к трактору. Ноги покружились, стукнули каблуками о землю и замерли. Он видел только лодыжки и туфли — все остальное скрывалось за трактором.

— Я ухожу. Мне нужно отлучиться на часик.

Зурида заговорила голосом Маши, которая пела про варенье, отвратительно и неприятно кривляясь.

— Опять к маме?

— Ну да. А к кому же еще?

К кому же еще… Она не сказала «куда же еще», как обычно говорят в таком случае.

— Пешком?

— А если на машине, тогда что?

Зурида стала очень остра на язык, но каждый раз, когда он пытался объяснить ей, что она не права, выходило только хуже.

— Я просто хочу это знать.

— Иногда мне кажется, что ты вообще все хочешь знать. Такой почемучка. Постоянный зритель киножурнала «Хочу все знать». Помнишь, был такой? Не помнишь. Я тоже не должна бы помнить, но помню. Так вот, для тех, кто хочет все знать: влажные салфетки я всегда кладу в один карман с косметикой. Не забудь об этом, когда в следующий раз будешь копаться в моей сумке.

— Мне нужна была сотня на хлеб.

— Не ври.

— Не буду, если ты не будешь врать мне.

— Я подумаю над твоим предложением. Позже. А пока — пока.

Туфли развернулись носками в сторону калитки и зашагали прочь. Казбек вытер рукавом пот на лбу. Там, где только что стояла жена, от раскаленной земли, коверкая пространство, поднимался горячий воздух. Жара и нестерпимый удушливый запах солярки путали мысли. А ты уверен, что это была она? Уверен, что здесь вообще кто-то был?

Вчера утром Казбек мыл машину и обнаружил, что с заднего сиденья исчезло детское кресло (чуть позже он обнаружил его в багажнике), а между сиденьем и обшивкой там же, сзади, застряли несколько семечек. Жареных семян подсолнечника. Очень вредных, со слов Зуриды, и провоцирующих аппендицит.

В ее сумке он перевернул все, когда искал телефон. Нашел. Без кодов и блокировок. Немного котиков. Немного рецептов. Немного музыки. Невинно, как душа младенца, за исключением одной короткой видеозаписи, на которой Зурида нюхала телефон и что-то бормотала под нос.

Солнце еще не зашло, когда Зурида спустилась в дольмен. Сюда она ходила все чаще и чаще. Так было проще проходить курс лечения и избавляться от неправильных мыслей. Неделю назад она привязала к буксировочному тросу несколько палок, и вышло что-то вроде веревочной лестницы. Теперь при спуске она легко управлялась одной рукой, а в другой руке держала пакет с лягушками, которых насобирала по пути. Самые удобные стекла уже нашли себе применение, и теперь на земле валялись только маленькие осколки, впрочем, для такой работы, большие и не нужны. Это будет лучшее ожерелье для разговора с Небесными Рыбами, и его нужно сделать сегодня. На завтра она собиралась заняться плачущими браслетами — зубов для этого накопилось вполне достаточно.

Она села у стены, вытащила из пакета за заднюю лапу лягушку и с силой шлепнула ее о камень. Лягушка дернулась и обмякла. Зурида перевернула ее белым брюхом вверх. Приложила край стекла чуть ниже дрожащей ряшки, надавила и отрезала голову. Закрытые в беспамятстве глаза вдруг открылись, когда голова уже отделилась от тела, и удивленно посмотрели. Зурида поднесла обезглавленное тельце ко рту, и тут же, опомнившись, отбросила в сторону. Будет как с ведром за сараем. Она достала следующую лягушку и стала думать про Казбека, чтобы не думать о крови. Не особенно хочется спускать с него шкуру, но придется. Сам виноват, сует свой нос, куда не следует. Хотя, честно признаться, если бы и не совал, все равно бы пришлось.

«Я постараюсь сделать это как можно позже и как можно мягче», — пообещала она себе, и еще одна лягушачья голова упала рядом с другими.

То же самое она обещала только мальчику, который любил танцевать допоздна. Четверо других и особенно девочка, которая очень хотела снова встретиться с мамой, сбрасывали шкуру долго и мучительно. Комфорт требовал дополнительных усилий. Комфорт повышал риски. Но для Казбека она готова и рискнуть. И если уж ему суждено умереть — пусть его смерть не будет напрасной. Так она объясняла себе намерение выпустить из мужа кровь.