Орлов понял первым. Он качнул седой головой, оттолкнулся от трости и развернулся к выходу.

— Бесполезно, — обронил он ни к кому не обращаясь. — Я ведь так и думал, что ты не понял ровным счётом ничего.

У самых лоз он, однако, остановился и, не оборачиваясь, бросил через плечо:

— Я не знаю, что Лорд решит сделать с тобой завтра. Правда не знаю — его ходы не просчитываются. Но ради твоей дочери, ради внука, что спит сейчас в соседнем блоке, постарайся хотя бы перед ним не строить из себя спасителя отечества. Один-единственный раз в жизни — промолчи.

Долгорукий не ответил. Лозы сомкнулись за спинами визитёров и палата снова утонула в зеленоватой тишине.

Оставшись один, князь долго смотрел в дышащий потолок и перебирал в памяти разговор, но так и не нашёл в нём ничего, что поколебало бы его хоть на волос. Орлов — трус, Александр — кукла, а он по-прежнему единственный, кто видит всё как есть. В том, что утром его поведут на плаху, он не сомневался.

Кланяться чудовищу он не станет. Просить — тем более.

Он встретит казнь с прямой спиной и поднятым подбородком. Пусть Воронов делает что пожелает: сломать тело ему, быть может, и под силу, но согнуть — никогда.

Аналитический узел Дворца тонул в синем полумраке. Серверы гудели ровно, по тёмным стенам плыли отсветы голограмм. Я сидел в глубоком кресле и ждал, пока Фея закончит приготовления. А готовилась она основательно — как к премьере, которую репетировала всю жизнь.

Сегодня она вырядилась аудитором: серый костюм, крошечные очки, прозрачная папка под мышкой. В свободной руке она держала миниатюрную указку, явно смастерённую своими руками, из чистого вдохновения. Десять лет имперского воровства она перелопатила за одну ночь и теперь буквально светилась — не магией, а злорадным предвкушением.

— Хозяин, — торжественно объявила она, зависнув у меня перед глазами. — Аудит завершён. И скажу так: это лучшее, что случалось со мной за всё моё существование. Я смеялась столько, что трижды перезагрузилась.

— Излагай, — сказал я.

— Охотно. Я даже Блохастого звала послушать, но он заявил, что таскать сметану у мэра — и то изящнее, и ушёл спать. Впервые за век я с ним согласна. — Она раскрыла папку. — Сразу предупреждаю: украли много, а думали мало. Я завела отдельную метрику. Назвала «индекс идиотизма». Сейчас всё поймёте.

Она щёлкнула указкой, и в воздухе развернулась карта Империи, густо усыпанная красными точками.

— Начнём с востока, моя любимая классика. — Карта приблизилась. — По бумагам тут проложены четыре железнодорожные магистрали. Сметы освоены до копейки, акты подписаны, премии розданы. Одна беда — дорог нет.

— Совсем? — спросил я.

— Почти. Насыпали шлака, бросили сверху пару вёрст рельсов для вида и один раз прогнали поезд для комиссии. — Она выдержала паузу. — Поезд сошёл на второй версте: насыпь размыло первым же дождём. А оформили знаете как? «Плановые испытания прошли успешно». Состав в кювете — а у них успешно!

Она прижала папку к груди, изображая возмущение, которого явно не чувствовала.

— И финал. На все четыре дороги они подали один и тот же снимок готового пути, просто разворачивая его под разными углами. Один кустик в кадре — четырежды. Самый работящий куст Империи. — Указка ткнула в воздух. — Восток: семьдесят процентов идиотизма. Крепкий старт. Но это они ещё разминались.

Я промолчал. Фокус с дорогами из ниоткуда я видел и раньше — на других материках, в иные века.

— Границы. — Картинка сменилась. — Тут индекс пополз вверх. Купола, что держат тварей из Разломов, по сводкам заряжены боевыми мана-ядрами. На деле ядра вынули и продали, а в гнёзда вставили что попало. Один экономный генерал воткнул в боевой контур сувенирный кристалл из лавки за углом. Светится — загляденье. Держит ровно ноль.

Она мечтательно закатила глаза.

— А отчёты — чистая поэзия. По бумагам один купол выдавал сто сорок процентов мощности. Сто сорок, Хозяин. Это как вскипятить воду горячее кипятка.

Я приподнял бровь — единственное, что происходящее пока заслужило.

Задора в её голосе поубавилось.

— А когда купол всё-таки гас и в брешь лезла тварь, гарнизон погибал. Целиком. Только по бумагам эти солдаты не погибали, а «убывали в санаторий на воды». Кто-то исправно получал за них жалованье. Мёртвые лечились, живые забирали их деньги. — Пауза. — Границы: девяносто. Хотя смеяться тут уже расхотелось.

— Юг. — Новая гроздь точек. — Здесь трудились виртуозы. Землевладельцы травили собственные поля ради страховки за неурожай. На одно поле в один месяц подали две заявки: «небывалая засуха» и «катастрофическое наводнение». Сперва, видать, горело, потом тонуло.

— А зерно? — спросил я, чтобы она не растягивала.

— Отравленное зерно не уничтожили. Переклеили сертификаты и сбыли в дешёвые пекарни. То есть беднякам. Сертификаты, к слову, заверены подписью санитарного инспектора, который умер три года назад. Очень исполнительный покойник — подмахнул бумаг больше, чем за всю живую карьеру.