Спорить больше было не о чем. Брусилов оглядел стол и едва не рассмеялся. Полчаса назад эти же люди кричали ему, что Лорд сошёл с ума, а теперь дрались за место в самой безумной операции в истории, как мальчишки. Мёртвая доктрина из учебника лежала перед ними живая и расписанная по волнам. Оставалось разложить её по минутам и нажать на спуск.

Брусилов поднял ладонь, и азарт в зале улёгся сам собой. Наговорились. Теперь им хотелось услышать, как все эти куски сложатся в одно целое, а это целое он держал в голове уже вторые сутки.

Он стёр с проекции наброски. Над столом развернулась светящаяся нить времени, расчерченная на часы и минуты, от нуля до самого конца ультиматума.

— Спорить закончили. Теперь слушайте дальше.

Выражение выскочило само, и Брусилов мысленно усмехнулся. Год назад он сказал бы «как это сработает». Эдем за полгода перекроил даже его язык. То, что он собирался показать, и впрямь походило на партитуру больше, чем на боевой приказ: каждый инструмент вступает в свою секунду, ни тактом раньше.

Он коснулся ленты в самом начале, задолго до нуля.

— Увертюру играет Фея. — На нити загорелась первая засечка. — За шесть часов до удара спецназ уже лежит за кордоном, у слепых батарей, и ждёт сигнала молча. Далее Фея запускает взлом — и небо над пятью странами слепнет разом. Радары видят пустоту, операторы — вчерашнюю погоду. А те батареи, что не в общей сети, в ту же секунду уходят на воздух вместе с расчётами. К нулю над всем маршрутом — мёртвая тишина. Никто в мире ещё не знает, что война началась.

Палец его скользнул к нулю, и нить вспыхнула багровым.

— А вот здесь — первый удар оркестра. — Голос Брусилова сел ниже. — Эшелоны «Атлантов» уже висят на потолке, над самыми целями. Они роняют груз. Пятьсот «Центурионов» идут вниз метеорным дождём, гасят скорость у самых крыш — и проламывают их. Дворец шейха, штабы баз, бункеры связи мы вскрываем сверху за одну минуту, по всей стране сразу. Враг просыпается от того, что ему на голову падает бронированный потолок.

Кто-то у стены с восхищением, выматерился. Брусилов не обернулся.

Он повёл пальцем дальше, и нить за нулём загорелась сплошной полосой.

— Дальше вступает всё разом. — Засечки посыпались одна за другой. — С куполов следом за машинами сходит пехота, тысячи стволов на броне, и у каждого батальона свой объект. Одни захватывают и держат ключевые объекты. Другие в первые же минуты берут аэродромы — это наш воздушный мост, по нему пойдёт всё, что не влезло в первую волну.

Он подсветил кольца дорог вокруг столицы.

— А главное — вот здесь, на подступах. Командование мы им уже снесли сверху, так что единым кулаком они ударить не смогут, но уцелевшие танковые и мотопехотные бригады по тревоге полезут деблокировать ключевые объекты. Их нужно встретить.

Засечки выстроились вдоль шоссе и теснин, поперёк всех путей.

— «Скифы» сидят в засадах на развязках и переправах, там, где колонне деваться некуда. Их надо ловить на марше, пока бригады растянуты в нитку и не развернулись в боевой порядок.

Он убрал руку с проекции.

— Дальше — зачистка того, что ещё трепыхается по углам. Обязательно распределите объекты и доложите мне. Продумайте все еще раз. Всегда что-то может пойти не по плану.

Палец Брусилова дошёл до конца ленты и остановился. Нить упёрлась в одну-единственную точку — тронный зал шейха.

— И финал. — Он выпрямился. — Дворец шейха вместе с ним самим должен быть взят.

В зале повисла тишина. Только теперь в ней был восторг пополам с оторопью.

Брусилов обвёл их взглядом.

— Вопросы? — спросил он, заранее зная ответ.

Вопросов не было. Спорить с исправными часами бессмысленно.

— Тогда по местам. — Он погасил проекцию. — Распишите каждую фазу по своим частям до минуты и сверьте время. Через час жду планы. До конца ультиматума — тридцать часов. Собирайте десантные дивизии и срочно насыщайте оружием. Помимо «Центурионов» нам выделили новые винтовки и бронекостюмы.

Зал поднялся разом, и в скрипе отодвигаемых кресел Брусилов уловил нетерпение. Им хотелось начать.

Генералы расходились по своим штабам шумно, переругиваясь уже по-деловому, и ещё долго в коридоре стучали каблуки да хлопали двери. Потом стихло и это. Брусилов остался один на один с погасшим столом.

Уходить он не спешил. Над столешницей всё ещё тлела золотая нить времени, свёрнутая теперь до единственной засечки в самом конце — до часа «Ч». Брусилов смотрел на неё как на заряженное, но ещё не давшее залпа орудие.