Шрифт:
Он достал из серванта вторую рюмку. Налив мне бренди, он пододвинул в мою сторону блюдце с нарезанным лимоном и спросил:
— Может быть, заказать в доставке что-нибудь более существенное? Жареное мясо?
— Нет, не стоит. Сойдет и лимон.
— За что выпьем? — Он поднял свою рюмку и посмотрел на меня как-то виновато. Видимо, он уже догадывался, что мне известно многое из его неблаговидной деятельности.
— За удачный день! — предложил я.
— Хорошо, будь по-твоему. — Он залпом выпил. Я последовал его примеру. — Мне кажется, ты хочешь о чем-то спросить меня. Это так?
Я задумался. Я и сам не знал, зачем пришел к нему. Вообще, у меня было множество вопросов к Де Ловергу, но сейчас мне совсем не хотелось о чем-либо его спрашивать — я был слишком физически измотан поездкой в Ротон. Моральной усталости способствовало все то, что мне рассказал Альбатрос.
— Ну, хорошо, — он налил еще по одной, — если не хочешь говорить ты, то скажу я. Я знаю, что ты общался с Альбатросом, и вы даже ездили куда-то вместе. Не знаю, что он тебе наговорил про меня и наши порядки, но могу сказать следующее.
Действительно, некоторое время назад Альбатрос подвергался преследованиям со стороны администрации Конкордии. Он — один из тех людей, которые дестабилизируют обстановку в обществе. Таких, как он, необходимо изолировать от этого общества.
— Даже если он говорит правду?
— Даже если так. — Он выпил содержимое рюмки и, поморщившись, откусил лимон. — Что такое правда? В чем правильность наших действий? По моему мнению, в том, чтобы общество жило спокойно и счастливо. А Альбатрос своими вредными, пусть даже и правдивыми, речами способен вывести общество из состояния равновесия. Один такой смутьян может погрузить весь социум в хаос и мрак. История знает множество таких примеров, и не мне тебе об этом рассказывать.
Он замолчал и, не дожидаясь того, чтобы я выпил, налил себе еще бренди.
Я смотрел на него и не мог понять — действительно ли он сейчас искренен или же только играет роль заботливого и мудрого слуги народа, ограждающего этот народ от лезущего не в свое дело напористого Альбатроса.
— Почему же ты сразу мне не сказал об этом? — спросил я тихим голосом, стараясь показать свое дружелюбие и понимание. — Не предупредил.
— Да как тебе сказать, — он задумался. — Я же не знал, как ты отреагируешь. Ты прилетел с Земли, не зная, что у нас тут творится, чем мы живем. Ты мог отрицательно к этому отнестись. Тебе же невдомек, что эти два года я живу тут как на вулкане. Такие сильные бунты не проходят просто так, без последствий. Я практически каждый день жду нового и делаю все от меня зависящее, чтобы его не было. Не сегодня завтра Катеренийская провинция может объявить себя автономией, что наверняка приведет к военному конфликту. А где конфликты — там и смута, а где смута — сразу найдется место религиозным бредням. И не важно, что твой Альбатрос исповедует научный подход. В народе всегда найдется идиот, который истолкует все со своей точки зрения и наречет себя пророком.
Де Ловерг опять замолчал. Нервно теребя в руках какую-то канцелярскую безделушку, он рассеянно разглядывал экран своего компьютера.
Затем также в тишине мы выпили и закусили лимоном.
— Если честно, то я намеревался тебе рассказать про Альбатроса, — продолжил он после паузы. — Позже, потом, когда ты уже проникнешься нашей атмосферой, войдешь в курс дел. Но вышло не совсем так, как я хотел.
— К Маринеру у тебя тоже такое же отношение? — осторожно спросил я.
— В некотором смысле — да, такое же. Но в его случае он оказался причастен к крушению вертолета Охотника.
— А сам-то ты веришь в то, что Маринер виновен в гибели Джонсона?
На этот раз Де Ловерг замолчал надолго. Было видно, что внутри него происходит борьба. Я попытался понять, что его мучает, и мне показалось, он сомневался, сказать ли мне правду или промолчать. Минуты через три он решился и медленно произнес:
— Я не уверен в этом. Я допускаю возможность того, что эта катастрофа была несчастным случаем. Но если уж в наши руки попали доказательства того, что Маринер вносил корректировки в полетную программу вертолета, то нам от этого только легче. В моем понимании, он инакомыслящий, причем опасный для общества. Значит, будет лучше, если он проведет остаток своих дней вне этого общества. А формальный повод упрятать его за решетку — это уже дело техники. Скажу сразу, — он нахмурился, его взгляд похолодел, — если ты надумаешь ходатайствовать о пересмотре дела Маринера, я отвечу отказом. Имею на это полное право и все необходимые для этого полномочия.
Я отвел глаза в сторону и покачал головой. Видимо, Де Ловергу это не понравилось, он сурово проговорил:
— Современная демократия предусматривает возможность пренебречь личными свободами одного индивидуума ради благополучия всего социума.
Да, это была нормальная для нашего времени практика. Она была понятна и оправдана для применения в глобальном масштабе, однако только до тех пор, пока не касалась вашего личного счастья. Я испытал это на собственном опыте. Вероятно, Де Ловерг тоже сталкивался с этим в своей жизни.
Глядя на его замученное усталое лицо, мне вдруг показалось, что он искренне верит в то, что говорит. Сейчас он представлялся мне фанатиком, ничем не лучше тех, с которыми он боролся. Только верит он не в религию, а в диаметрально противоположное ей учение.
— Послушай, Кристоф, но ты ведь должен знать о том, что Маринер с Альбатросом нашли некие артефакты, которые позволяют предположить, что террористы не имели отношения к появлению оптических иллюзий. Неужели ты не хочешь разобрать- ся с этим?