Шрифт:
Ладно, выкрутился.
— Как долго ты лечил начальника Канасуку? Он на миг задумался.
— Пять лет.
— Ты давал ему только одно лекарство?
— Поначалу пять. Потом четыре.
— Почему так? Ты плохо знаешь своё ремесло?
— Одно на него не действовало. Вернее, поначалу действовало, а потом стало мешать другим. Тут никто не может знать заранее: лекарства на людей действуют по-разному, господин. А уж их сочетания — и подавно!
Испуган. Но, похоже, не врёт.
— Я давал ему сок лопуха, — продолжал лекарь, — влитый в отвар хвощей и багульника в смеси с настойкой из личинок восковой моли. Кроме этого, я пользовал больного сочетанием хины, моцуяку и сёнё [21] , спасая от гнилостности внутренних соков. Ещё целебный пар, там сложный состав. Когда же он маялся бессоницей или страдал от боли, я предлагал ему опиум.
21
Мирра и камфора.
— Как давно ты перестал давать Канасуку пятое лекарство?
— Три года назад.
— И с тех пор давал только четыре?
— Да, господин. Два для питья, третье — целебный пар. И опиум — чаще он пил настойку, изредка же курил трубку.
— Ты ни разу за это время не менял состав лекарств?
— Ни разу! Это фамильные рецепты нашей семьи. Снадобья действовали, господин! Начальник Канасуку испытывал облегчение.
— И в итоге умер.
— Да, умер.
Магудзи понурился, но тут же вскинулся:
— Его невозможно было вылечить! Никто бы не смог! Можно было лишь облегчить его страдания и немного продлить жизнь. Я сделал всё, что мог! Он в любом случае умер бы: болезнь кеккаку беспощадна. Моё лечение и так подарило ему больше года жизни!
Любой лекарь на его месте сказал бы то же самое.
2 «Я знал заранее»
— Выпей чаю, — я вновь наполнил чашки. — Я тебя ни в чём не обвиняю. Просто хочу установить истину.
Пока не обвиняю.
— Да, господин.
— Ты был удивлён, узнав о смерти Канасуку?
— Нет, господин. За четыре дня до того у начальника Канасуку был тяжёлый приступ. Он мог умереть в любой момент. Днём раньше, днём позже… В лучшем случае, он прожил бы месяц-два. Три, если боги позволили бы. Нет, я не был удивлён.
— Что показал осмотр тела?
— То, что я знал заранее. У начальника Канасуку открылось лёгочное кровотечение. Кровь пошла горлом, и он умер. Рано или поздно это должно было случиться.
— Ты заранее был уверен в результатах осмотра?
— Да, господин. Я лечил начальника Канасуку целых пять лет!
— Никогда нельзя быть заранее в чём-то уверенным, — я придал своему голосу наставительные интонации. — Иначе будешь неосознанно подгонять увиденное под то, в чём уверен. И можешь пропустить важные детали. В особенности если они не вписываются в картину, которую ты себе уже нарисовал. Ты абсолютно уверен, что Канасуку умер от болезни?
— Да, господин! От чего же ещё?
— Это ты должен мне сказать. Как насчёт отравления?
— Что вы такое говорите! Кому бы понадобилось убивать начальника Канасуку? Он бы и так не сегодня-завтра умер. Если кто-то желал ему смерти, мог бы просто подождать.
— Причин может быть множество. Месть. Желание убить врага своими руками. Невозможность ждать… Мог ли Канасуку быть отравлен?
Магудзи задумался.
— Если бы его отравили, тело выглядело бы иначе.
— При его состоянии много яда не понадобилось бы. Яд мог вызвать приступ — и всё выглядело бы так, словно Канасуку умер от кеккаку. Такое возможно?
— Вы лекарь?!
— Я видел много странных смертей. Отвечай на вопрос!
— Да, возможно, — помявшись, признал Магудзи.
— Изменение состава лекарства могло вызвать приступ?
— Я не менял состав, клянусь!
— Ты не менял. А кто-то другой? Он мог ошибиться, изменить состав или подмешать в лекарство яд? Твой помощник? Член твоей семьи?
— У меня нет помощника! У меня нет семьи! Он уже кричал.
— Я живу один! Я никого не допускаю к изготовлению снадобий!
Признаться, на такой ответ я не рассчитывал.
— А ты сам мог случайно ошибиться, когда готовил лекарство?
— Это невозможно! Я готовлю снадобья много лет, я ни разу не ошибался. Спросите кого хотите! Я всё делаю очень тщательно! Ошибка — позор для меня! Не говоря уже про опасность для жизни больного…
Магудзи побагровел, как после быстрого бега, лоб его покрыла испарина. Он забыл, с кем разговаривает. В его профессиональной репутации усомнились! Этого лекарь снести не мог.
Или он втайне допускает, что мог ошибиться, и из кожи вон лезет, чтобы доказать мне — и самому себе! — обратное?