Когда пограничный пост остается позади, мы облегченно переводим дух. Вода, взбаламученная закрывшимися воротами, подталкивает наше суденышко вперед. Я с любопытством оглядываюсь, ведь мы в пределах новых земель, но пока мало что изменилось, разве что в воде явственно смешиваются два потока: темный речной и прозрачно-зеленый близкого уже моря. Береговые скалы постепенно становятся ниже, сменяясь холмами, буйно заросшими кустарником, на которых, словно сахарная вата, разложены пушистые розовые соцветия.

— Это истомник, — объясняет Ринадо, — сейчас пора его цветения, чуть позже из ягод сделают легкое, сладкое вино.

Чем дальше мы плывем, тем теплее становится, так что я скидываю плащ. Робкое солнце окончательно разгоняет серую пелену, небо окрашивается лазоревыми всплесками, а воздух свежеет, наполняясь чуть солоноватым запахом. И вот, наконец, протока расширяется, и нас выносит в открытое море. В устье расположен небольшой городок с яркими черепичными крышами, но надолго мы здесь не задержимся. Нужно дать знак поджидающему нас стражнику с хрустальной звездой, что все в порядке, и спуститься вдоль берега туда, где с морем соединяется основное русло. Если повезет, там уже будут ждать корабли княжеского флота. Останется только дождаться Сивинда и отправляться к Лунному мысу.

— Ты как? Хочешь размяться? — спрашивает Дэгу, когда мы пристаем к причалу. — Таверна недалеко, как раз и перекусим?

— Да, с удовольствием!

— Я останусь, постерегу лодку, — говорит Ринадо, — незачем баловать портовых лишними монетами за присмотр, вы мне только поесть захватите.

Какое же удовольствие — вновь ступить на твердый берег! Признаться, наше водное путешествие меня порядком утомило, особенно когда я лишилась магического воздействия аквамарина. Жаль, что к Лунному мысу иначе, как по воде не доберешься! Что ж, а пока можно насладиться нехитрыми прелестями портовой жизни: посмотреть на толпу, особо пеструю из-за близкой границы; попробовать местных сладостей. Дирка и уговаривать не надо, он уже задержал торговца, у которого через одно плечо висит лоток, а на другом устроился желто-синий попугай. Он с удовольствием подхватывает за людьми слова, и мы смеемся, поддавшись очарованию момента.

В таверне Дэгу незаметно кивает дежурному стражнику. Тот кивает в ответ и на радостях заказывает себе добрую кружку пива, видимо, уже тревожился из-за нашей задержки. Перекусываем мы быстро, неловко заставлять Ринадо ждать. Я осторожно заворачиваю в чистую тряпицу кусок мясного пирога, ароматный сыр и флягу с вином. На обратном пути Дирк вновь застревает возле торговцев:

— Как дитя малое! — качает головой Дэгу, но тот не реагирует, заворожено перебирая амулеты на простых шнурках. — Тебе своих мало, что ли?

Я знаю, что у Дирка на шее есть традиционная хрустальная звезда, золотое кольцо на цепочке (наверное, единственная память о матери) и переливчатый топаз в серебряной оправе — подарок Дианы. Но Дирк отмахивается. Дэгу провожает меня к лодке, нетерпеливо оглядывается на Дирка, оживленно спорящего с торговцем и хмурится:

— Пойду, потороплю его. Сколько можно!

Я передаю Ринадо угощение, и он жадно набрасывается на еду. С огорчением думаю, что он, хоть и крепок, но все же уже немолод. Не утомит ли его долгое путешествие? Если бы не мы, он бы заслуженно отдыхал в своем доме. А так — не успел вернуться, как снова в путь. Или я смотрю на него, а ловлю собственную усталость? Я уже привыкла к этому миру, но одно, несомненно, выбивает меня из колеи: отсутствие современного транспорта. Путь, который на самолете мы одолели бы за пару часов, растягивается здесь на недели. И меня это утомляет.

Я закрываю глаза, и под закрытыми веками пляшут огненные жилки. Но потом все темнеет, и дело уже не во мне. На горизонте, на абсолютно безоблачном небе вдруг встает черная полоса, на берег налетает вихрь, солнце меркнет. Всюду раздаются испуганные крики, с треском ломаются мачты и рвется такелаж у причала судов. А нашу лодку сначала изо всех сил швыряет на деревянные сваи, а потом веревка лопается, и лодку, как детскую игрушку в тазике, закручивает и, подхваченную гигантской волной, уносит в открытое море. Я инстинктивно вцепляюсь в Ринадо, и он обхватывает меня правой рукой, а на кулак левой отчаянно пытается намотать обрывок веревки. Я точно знаю, внезапный шквал — не порождение, а всего лишь каприз свободной воздушной стихии, но кому от этого знания легче?

Глава 24

Никогда не любила одиночество, всегда окружая себя людьми. Это вовсе не значит, что мне некомфортно с самой собой, но все же с самого детства я любила, чтобы рядом кто-то присутствовал: родители, друзья, ребята из клуба. Мэтт. К тому, что и здесь, в иномирье, меня все время окружают люди, я тоже привыкаю довольно быстро. И сейчас, отплевываясь от морской воды, отмечаю мысленно, что, даже попадая в переделки, я стремлюсь захватить спутника. В пустыню — Дирка, сейчас вот — Ринадо. Понятно, что все — дело случая, но что-то подсказывает мне, что для одного человека в пути случайностей многовато. Скорее, я готова поверить в то, что воздушная стихия чует во мне угрозу и всячески препятствует тому, чтобы я добралась до храма.

— Где мы? — спрашиваю я деда, отжимая волосы.

Что-то меня уже раздражает привычная картина: я промокла насквозь и опять стесала локти и колени о камни. Не знаю, сколько нас кружило по морю, но, наконец, выбросило на берег. Лодку разбило в щепки, едва не оторвав Ринадо руку, на которую он намотал веревку. Мы едва выбрались, потому что море то и дело швыряло нас о камни, закручивало водоворотами, пока, наконец, Ринадо не удалось зацепиться за выступ и вытянуть меня.

Теперь он изучает горизонт, на котором уже проступает бледный лунный серпик, и хмурится: