Шрифт:
Короче, мы удобно расселись на сцене и откупорили бутылку сбитня, которого Грыша достал аж целый ящик, когда в дверь требовательно постучали. При этом зал-то наш находился в середине коридора, и услышали стук мы не сразу.
Собственно, в этот момент кто-то изо всех сил молотил в створку ногой. Я недовольно пошёл и отпер дверь. За ней обнаружились Громов, Шереметьева и почему-то Лилия Полежаева. Рядом с ними виновато мялась Лисица Ларина. Но лдано бы только это. Сзади них состояла толпа, человек в сто не меньше, и вид все они имели предвкушающий.
— Опаздываете с открытием, — возмущённо начал Громов. — Народ собрался, а они интригу держат, — пират-ректор покачал головой.
— Проходите, гости дорогие, — попытался изобразить я, что всё так и задумано.
Мне ничего не оставалось, как двинуться на сцену. Слава Богу, Грышины армейские рефлексы не подвели. Когда я пришёл посреди помоста почти, блин, эшафота остался только стул.
Первым зашёл Громов. Он критически оглядел зал и сказал:
— Вы бы хоть убрались здесь, что ли… я не знаю.
Потом он поднял руку и повторил трюк Эви, в мгновение ока, собрав практически всю пыль с помещения в один комок. Его он выкинул в подвернувшееся ведро. Не знаю, зачем оно там стояло, но прижилось, и я его не трогал.
В общем, минут за десять народ расселся. Громов же тем временем вставил себе в уши по немаленькому такому куску ваты, явно намереваясь спать. Во, делать человеку нечего ей-Богу. Мог бы и у себя прикорнуть.
Одним словом, наступало время моего позора, и это вам не десять минут, как защита диплома, а полновесные два часа с антрактом. Что делать? Я вышел на середину сцены и начал:
— Здравствуйте, судари и сударыни! — Громов негромко так захрапел с первого ряда. Шереметьева ткнула его локтем в бок, но это не помогло. — Я единственный участник музыкального и поэтического клубов, а значит, отдуваться буду за оба. Итак, начнём с поэзии. Слушайте и не говорите, что не слышали! — начал я. Демидова, сидевшая на втором ряду, уронила лицо на руки. — Корней Чуковский «Мойдодыр»…
Ну а что, как и всякий отец в России, великого детского поэта, я знал наизусть почти полностью и, честно говоря, сейчас отрывался по полной:
'…Вдруг из маминой, из спальни кривоногий и хромой.
Выбегает умывальник и качает головой…'
Потом настал черёд Доктора Айболита, Тараканища, а за ними и Краденое солнце с Мухой-цокотухой пригодилось. Самое странное, что меня слушали внимательно. Вот реально молчали и сосредоточенно ловили слова, даже Громов проснулся.
Мне по ходу всего этого перформанса стало страшно. А что они слышали и понимали в детских стихах? Я ведь сейчас в мире, где до всякой сказочной жути рукой подать. С ними-то вот это всё легко могло случиться в реальности, а потому иметь самые трагичные последствия.
Когда я перешёл к лирике, перемежая Пушкина Есениным и Романовым, все, кажется, порядком выдохнули. Просто в строках:
'Ещё не осень, но дожди
Уже осмелились на это
Трепать разорванное лето
без перерывов, что почти
свело на нет влюблённых в парке…'
Не было ни слова о чём-то вроде магии.
Потом я пел песни с большим выбором, никаких «атак мертвецов» или «ночных ведьм». Мне даже страшно было представить, какой эффект произвели бы строчки:
'Осовец. Смерть. Трупы. Яд.
В атаку шёл мёртвый отряд.
Они шли, чтоб победить,
Что мертво, то уже не убить…'
Действительно, здесь песня, прославлявшая подвиг защитников маленькой крепости, превратилась бы в историю о гнусной некромантии. Впрочем. Надо сказать, что лучше всего, по-моему, зашла песня о героях-десантниках, когда я ревел:
'Космический крест — наш символ и закон
За императора и веру напролом…'
Народу, кажется, и правду понравилось. А ещё совсем не только Грыша проникся «Последним воином мёртвой земли». На строчках:
'Я знаю то, что со мною в этот день не умрёт,
Нет ни единой возможности, их победить,
Но им нет права на то, чтобы видеть восход,
У них вообще нет права на то, чтобы жить!'