Первые ссылки в поисковике услужливо сообщают мне, что Отто Риз — вот уже пятнадцать лет является управляющим «Вомо Хотел» на Фиджи, уважаемым человеком, много сделавшим для его процветания и развития туризма в тех краях. Он — немец, что само по себе удивительно, ведь островитяне не любят чужаков. Но жена у него — из местных, все та же губастенькая чумазая мордочка.

Принял участие… Торжественно открыл новый комплекс… Приветствовал делегацию… Ссылки все сыплются, вещая мне о славных делах господина Риза. И только через время я нахожу то, что хотела. Тот же год, что и статья про отца. «Отто Риз, чудом выживший во время крушения самолета, принадлежавшего «Грэп-индастриз», сообщил, что не знает, что именно стало причиной аварии. По его словам на абсолютно чистом небе словно из ниоткуда появился белый вихрь невиданных размеров, в который и попал самолет, а потом Риз пришел в себя уже в воде, где и был подобран местными рыбаками. Те же показания дал и пилот, Ганс Клум. Что же касается третьего пассажира, Микаэля Бауэра, то поиски, к сожалению, не дали результатов, и он официально объявлен пропавшим без вести».

Теперь вспоминаю. Отто — служащий деда, который когда-то помогал отцу освоиться в семейном бизнесе. Они созванивались и поздравляли друг друга с праздниками, но меня это не трогало. Мало ли у отца знакомых и друзей! Но теперь все изменилось. Отто — последний человек, с которым отец общался перед полетом. Он же — свидетель другой аварии, случившейся более двадцати лет назад в том же самом месте! Не верю я, что это случайность!

И хотя вопросов у меня пока больше, чем ответов, мне становится легче. Теперь у меня есть план. Я бессильна что-то предпринять, чтобы отец вышел из комы, но я могу выяснить, как он вообще попал в авиакатастрофу. И зачем летал к Отто. А что, если авария подстроена? Вдруг активизировались конкуренты, о которых мы пока не знаем? Что за дела, кроме теплых воспоминаний, связывали отца и Отто Риза? Здравый смысл подсказывает мне (причем, маминым голосом), что расследование — дело службы безопасности, но я его успешно игнорирую.

В конце концов, что такого, если я наведаюсь в благословенный курорт, пусть даже до него сутки лету, и поболтаю со старинным папиным приятелем? Дружеский визит, не более того. Все лучше, чем наматывать круги по городу в тревожном ожидании звонка из больницы. За пару дней, надеюсь, ничего не случится. Еще раз бегло пересматриваю файлы, сохраняю самое важное, и, вспомнив о времени, подскакиваю. Ужин! Главное, что придумать для мамы, куда я еду и зачем. Уверена, мою затею с визитом к Отто она не одобрит. А это значит, как бы мне ни хотелось, и о событиях, о которых я прочитала, я не смогу ее расспросить, иначе она догадается о моих планах. Ладно, разберемся по ходу!

В представлении мамы ужин — это целое действо с тремя переменами блюд, фарфором, хрусталем, вышитыми салфетками и изысканным букетом посреди стола, пусть даже это будет ужин для нее, меня и Эрика. Впрочем, Эрик присутствует лишь условно, поглощая еду, не отрываясь от планшета. Мамины мягкие укоры на него не действуют, и когда он уходит в свою комнату, мама поясняет мне, как будто извиняясь:

— Он, по-своему, переживает случившееся. Я боюсь его трогать. Так, по крайней мере, у него голова занята. Все лучше, чем связался бы с дурной компанией.

Не мне, конечно, советовать, как общаться с подростками, но я все же отвечаю, стараясь максимально смягчить тон:

— Мам, поверь, между компьютерной зависимостью и плохой компанией есть много промежуточных вариантов. Хочешь, я его попробую в клуб вытащить?

— Нет! — пугается мама.

Ясно. Для нее шанс, что ее единственный сын почувствует вкус к полетам, куда страшнее, чем то, что он сутками зависает в сети. Надо, кстати, подключить Мэг и проверить, где он, собственно, зависает. В сети тоже, знаете ли, много всякой гадости.

— Ты не спешишь, надеюсь? — спрашивает мама. — Я так соскучилась по тебе. И ты не рассказала, как было в Чикаго.

— В Чикаго было отвратительно. С Хью мы расстались, потому что его родня сочла меня недостойной их изысканного общества.

Мама явно огорчена. Не то, чтобы ей нравился Хью, но в сравнении с тем же Килли, которого маме однажды довелось лицезреть, ее устраивал вариант благовоспитанного и подающего надежды адвоката.

— О, доченька, мне так жаль.

— А мне нет. Мам, если честно, я давно уже хотела порвать с ним, и не жалею, что все так вышло.

Мы перемещаемся из столовой в мамину спальню, где я осторожно достаю из сумки розовое ожерелье:

— Смотри, что я нашла в сейфе. Я подумала, может, ты захочешь…

Мама бережно принимает из моих рук ожерелье, и глаза ее наполняются слезами.

— Мам, извини, я думала…

— Нет, нет, все прекрасно! Его подарил мне твой отец, и оно очень дорого для меня…

— Расскажешь? Это свадебный подарок?

— Когда-то мы…путешествовали на островах Фиджи, и там решили провести свадебный обряд…ну, по местным обычаям, очень красивый. И вот тогда твой папа надел мне на шею это ожерелье, как символ светлой любви и верности.

— Как романтично!

— Да, это было очень красиво.

Мама достает шкатулку с украшениями и бережно укладывает жемчуг в свободную нишу.

— Ты не будешь его носить? — удивляюсь я.

— Боюсь, для больницы подобное украшение неуместно, а я сейчас в таком состоянии, что не всегда успеваю переодеться. Лучше буду любоваться им здесь, дома.

— Можно? — я подвигаю к себе шкатулку.

Одно из моих любимых занятий — перебирать мамины сокровища и выуживать что-нибудь для себя: иногда на время, иногда навсегда. Мама не сердится. Она лишь рада, что при всех наших отличиях, хоть в чем-то мы совпадаем. В одном из ящичков я вижу очень красивый аквамарин на тонкой цепочке: