Под эту музыку и подъезжали кортежи элиты.

Вот тут Савелий и понял всю соль. Холёные господа выбирались из машин и каждого будто окатывало кипятком. Лица их перекашивало, ведь они узнавали гимн, который ненавидели лютой ненавистью, потому что эта музыка была им приговором, памятью о временах, когда таких, как они, не холили, а выводили в расход. Гимн жёг им уши. Корёжил нутро.

Но кругом стояли штурмовики, и забрала их слепо смотрели на гостей, поэтому элита держала лицо. Натягивала улыбки, кивала в такт, делала вид, будто всё чудесно, всё по плану, будто этот древний гимн ласкает им слух, а не сулит петлю.

Савелий поглядел на эти кислые, сведённые судорогой физиономии и его разобрало.

Он покосился на Петровича. Тот стоял пунцовый, надув щёки, и мелко трясся, давя хохот. Никитич отвернулся, прикрыл рот кулаком, плечи у него ходили ходуном. Грузному, видать, было совсем худо — он уставился в землю и сопел, как закипающий чайник.

— Не балуй, мужики, — просипел Петрович сквозь зажатый смех. — Не балуй, не на похоронах же…

Но в том и беда была, что вроде как на похоронах. На отпевании того сытого мира, что тридцать лет жрал страну в три горла. А покойник на этих похоронах ещё ходил, дышал, кривил рожи и натужно улыбался под собственный погребальный марш.

Савелий прыснул в ладонь и тут же закашлялся, пряча смех. Сроду он не видел ничего слаще. Стоял посреди цветущего парка, под суровую медь старого гимна, и смотрел, как корёжит спесивых, и душа у него пела.

Поделом. Ох, поделом.

А потом за воротами, на главной аллее, элиту ждал второй удар.

Никакого банкета — ни хрусталя, ни шёлковых скатертей, ни лакеев с подносами. Вдоль аллеи стояли простые дощатые столы, а в торце дымили армейские полевые кухни. Над ними плыл крепкий дух солдатской перловой каши, с тушёнкой, что Савелий едал в молодости на сборах.

А за столами сидела детвора.

Местная ребятня деловито уплетала кашу из алюминиевых мисок. Чумазые, румяные, серьёзные, они орудовали ложками так, будто делали важнейшую на свете работу. Им подкладывали добавку, и они только кивали, не отрываясь, — едоки что надо.

Холёные господа потянулись мимо этих столов, и Савелий залюбовался.

Элита приехала на пир — ждала икры, балыков, выдержанных вин. А получила запах казённой перловки и вид жующей детворы, мимо которой надо было протискиваться в своих дорогих костюмах, глотая голодную слюну. Их корёжило — Савелий видел, как раздуваются ноздри, как кривятся губы, но деваться было некуда. Кухни дымили, дети ели, и над всем этим витал ясный, без единого слова сказанный смысл.

Савелий его понял сразу. Кончилось время, когда государство откармливало жирных за столом, а народ глодал кости под столом. Теперь страна кормила детей. Простой кашей, досыта, наравне. А кому это не по нутру — пускай постоит голодным, поглядит и подумает.

— Гляди-ка, Игнатич, — толкнул его Никитич, кивая в сторону. — А вон ещё потеха.

Дальше по аллее творилось такое, что Савелий встал как вкопанный.

Министры и губернаторы волокли подарки. Тащили, пыхтя, завёрнутые в бархат свёртки, лаковые шкатулки, картины в золочёных рамах. Всё это они несли Лорду, надеясь сунуть в руки дорогую цацку и откупить себе прощение. У поворота их встречали штурмовики, которые молча указывали в сторону. А там, прямо на газоне, посреди цветущей клумбы, росла огромная, безобразная куча барахла, сваленного как попало. Антикварные вазы валялись вперемешку с золочёными рамами, из бархата торчали слитки, поблёскивали камни, тускло желтело золото. Там лежало целое состояние, скиданное в кучу, как хлам на свалке.

— Подарки сюда, — ронял штурмовик из-под забрала железным голосом. — Не задерживайте. Проходите.

И гордые господа — те, перед кем трепетали области, — трясущимися руками клали свои бесценные подношения в общий бесформенный ворох. Их перекашивало, ломало изнутри, но они клали и шли дальше, оглядываясь на свою свалку тщеславия, будто часть души там оставляли.

Савелий смотрел на это и наслаждался каждым мгновением.

Вся их мощь, всё их золото, вся сила, которой они давили маленьких людей вроде него, — вот она, свалена кучей на газоне и никому не нужна. Не купить им прощения и не откупиться. Лорду не нужны их цацки — ему нужна правда, которой у них нет, и которая есть у Савелия, в растрёпанной папке под мышкой.

Впервые в жизни нищий поселковый мэр почувствовал себя богаче всех этих господ разом.

В конце аллеи открылся амфитеатр. Ряды дощатых скамей сбегали вниз, к широкой сцене, над которой темнели огромные погасшие экраны. Ни лож, ни бархатных кресел, только голые лавки, одинаковые для всех, от первого ряда до последнего.

И рассаживали сюда вперемешку.

Штурмовики разводили гостей, не разбирая чинов. Указали — садись. Куда указали, туда и садись, и неважно, министр ты или поселковый голова. Савелий шёл по проходу, прижимая папку к груди. Его посадили на скамью у середины, втиснули между двумя соседями.

Слева оказался Петрович, и от этого чуть полегчало. А справа Савелий чуть не охнул.

Настоящий, столичный министр, в костюме. От него разило дорогим парфюмом, а сквозь парфюм — кислым, едким потом от страха. Министр покосился на Савелия, на его затёртый рукав, на растрёпанную папку, и брезгливо поджал губы, отодвинулся, насколько позволяла лавка, но… смолчал. Куда денешься — лавка одна на двоих, и не его нынче воля выбирать соседей.

Савелий и сам обомлел поначалу. Сидеть бок о бок с министром — да он таких прежде только по телевизору видел. А теперь вот, плечом к плечу, на одной жёсткой доске. И не Савелий жмётся к краю, виновато горбясь, а холёный министр воротит нос, да деваться ему некуда.