И тут правое крыло аэроплана нырнуло один раз, затем второй раз, а потом ударилось о землю и отломилось, словно ветка бальсы, разлетевшись на блестящие кусочки. После этого самолёт начал кувыркаться, перелетел, переворачиваясь, через край взлётно-посадочной полосы и рухнул в открытое пустынное поле за ней. Тут же его корпус и оставшееся крыло охватило пламя. Можно было услышать, как люди жарятся в этом аду, и до него донёсся сильный запах бензина и горелой плоти.

– Иисусе, – пробормотал Лосон.

Он отскочил от заграждения, пересёк травяную лужайку перед библиотекой Сан Пабло и присоединился к группе тех, кто убежал от автоматных очередей охранников. Эти люди брели по дороге обратно в Севилью, и Лосон молча пошёл среди них, ничем не выделяясь. Правда, некоторые с подозрением оглядели его штаны размера 15–05, но никто ничего не сказал, не возмутился его присутствием и не стал угрожать тем, что перережет ему горло.

Такой же унылый и неприметный, как и большинство его компаньонов, Лосон смотрел на свои теннисные туфли, как они скользят по тротуару, словно ноги механической игрушки. Он размышлял над тем, что будет делать в Севилье. Если повезёт, будет есть жареную рыбу и уклоняться от пуль. А также общаться с Секомбе, если только сможет его найти. Ну и если у него будет хоть немного здравого смысла, он сможет организовать свою жизнь для достижения какой-нибудь другой цели, а не для удовлетворения безнадёжного желания вернуться в Линчбург.

Ну и какой же будет эта другая цель? А какой ещё может быть цель, кроме базового животного стремления остаться в живых?

– Кто-нибудь хочет есть? – спросил Лосон.

На него все посмотрели с подозрением и любопытством.

– Есть хотите, – повторил он. – Tiene hambre?

Ни на английский, ни на испанский языки никто из них не реагировал. На каких языках говорили эти таинственные беженцы? Похоже, они уже попытались поговорить друг с другом и обнаружили, что это у них не получается, и теперь, передвигаясь по этому асфальту под палящим андалузским солнцем, они общались только с помощью жестов и легко интерпретируемых звуков, чтобы высказать что-нибудь.

Поняв это, Лосон поднёс пальцы правой руки ко рту и щёлкнул зубами, изображая жевание.

Его поняли. Худой босоногий мужчина в просторной рубахе и широких штанах изо льна, свернув с шоссе, повёл Лосона в апельсиновый сад. Цитрусовые ещё не созрели, плоды были кислыми и зелёными, но все двенадцать или тринадцать компаньонов Лосона ели их, позволяя соку стекать по рукам. Когда они отправились снова в путь в направлении Севильи, у Лосона почти никаких уже мыслей в голове не было, возможно, от того, что раньше была их сильная насыщенность. Единственное, что его ещё беспокоило, – это страх, что же делать дальше, когда они вернутся в город. Он так и не узнал, был ли сегодня другой рейс – тот, который планировался в Мадрид, – и была ли у него более успешной судьба, добрался ли он до места назначения? Но этот вопрос уже не показался ему важным. Он вытер липкий от апельсинового сока рот, и побрёл дальше, словно в оцепенении.

Он жил над магазином презервативов. По утрам ходил в пекарню, которую держала женщина с заметными монгольскими чертами. В плату за ежедневную норму хлеба и процент от товаров, получаемых по бартеру, Лосон подметал пол в пекарне, мыл посуду, что ежедневно загрязнялась, и держал в чистоте прилавок. Но самым ценным его качеством было умение общаться с теми, кто приходил что-нибудь купить. Он обладал непонятной возможностью понимать несколько разных систем жестов, и, бывало, ловил себя на том, что говорит на каком-то односложном наречии, происхождение которого и для него было абсолютной тайной. Иногда он полагал, что сам его придумал, иногда считал, что перенял от новых севильцев, среди которых он теперь жил.

Английский же язык словно вытекал из его мозга какой-то густой, не поддающейся восстановлению жидкостью.

К этому моменту времени уже прошли три или четыре недели после случившейся Перемены, и данный факт очень удивил Лосона. И, тем не менее, так оно и было. Сейчас вы могли спокойно спать на матраце и не слышать по ночам выстрелов или не бояться, что какой-нибудь придурок подожжёт вашу лестницу. Большинство городских служб – электричество, водопровод, канализация – вновь заработали, хотя и не без перебоев, а сельскохозяйственные продукты начали поступать из сельской местности. Люди вернулись к той работе, которую лучше всего могли выполнять, а те, кто трудился ранее в сферах, не связанных с основными атрибутами повседневного выживания, переучивались на каменщиков, плотников, пекарей, рыбаков, сантехников и электриков. Ситуацию, что мужчины и женщины предпочитали жить отдельно друг от друга, а дети были крайней редкостью, как какие-нибудь сапфиры, похоже, никто не считал неестественной или тревожной. Развивались новые модели личной жизни. Вы жили среди своих собратьев без ссор и стресса, и у вас не было опасных интимных отношений.

Однажды поздно вечером, когда Лосон стоял у окна, его колено стукнулось о расшатанную плитку под подоконником. Он вытащил её и положил на пол. Потом каждый вечер он аккуратно отрывал от стены минимум по одной плитке, стараясь не раскалывать и не ломать их, и складывал в стопки у внутренней стены.

После этой процедуры он лежал на матраце и слушал, как где-то в городе кто-то – мужчина или женщина – тонким голосом пел милую песню, слова которой не имели для него никакого значения. Иногда этому голосу отвечал другой, но непременно на другом языке. Затем, ближе к концу лета, когда Лосон стоял уже перед голой стеной из алебастра между обнажёнными несущими балками, он испытал желание спеть эту меланхолическую песню. И он пел её, не представляя смысла произносимых слов.

С каждым днём становилось холоднее. Лосон приобрёл привычку во время обеденного закрытия пекарни уходить по Кале де лас Сьерпес в винный погребок, расположенный напротив арены для боя быков. Бригада молчаливых рабочих, методично и целеустремлённо, хотя казалось, что над ними не было начальника, демонтировала Плаца де Торос, и Лосону нравилось смотреть за их работой, одновременно попивая вино и съедая бутерброды, которые он приносил с собой.

Другие бригады по всему городу аккуратно разбирали правительственные здания, банки и часовни, в которые никто больше не ходил, сохраняя кирпичи, черепицу и несущие балки, словно в надежде, что всё это пригодится в каком-нибудь будущем строительстве. К этому времени сам Лосон снял плитку со стен своей квартиры над магазином презервативов, и он чувствовал некое единение с рабочими, которые искусно разбирали стены арены для боя быков. В конце концов вся она должна была превратиться в ничто. Вся.