— Его родителям Ноуи Старый подарил, когда Эйра родилась. Он был мудр, и уже тогда намекал, что горевать о рождении девочки не надо, девочка тоже может быть наследницей и даже героиней.

— Это пятнадцать лет назад, да? И тарелка была новой, только из Африки, и обошлась она прошлому Защитнику чуть дешевле, чем обычно стоит такая тонкая работа?

Эйлет покосилась на сиду-августу. Та тоже искала спокойствия в занятиях — сейчас вот, расплавив свинец в железном ковше, отливала пулю для своей пращи. Решила, что пять пуль в подсумке мало. Нужно отлить ещё одну. Хорошую, свинцовую, с двухголовым орлом-аквилой на покатом боку. Вот, закончила — глаза повеселели.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю эту серию. Их наделали много, а брали плохо.

— Почему?

— От ненависти к императрице Мартине. «Аталанта» это она. А «Мелеагр», конечно, Ираклий.

Эйлет помотала головой. Вот так, в собственный дом заглянула история, и она, оказывается, регулярно видела пусть плохонькие и приукрашенные, но портреты родителей ушастой — Августины Флавии Ираклии. Второе прозвище, «Немайн», она взяла позже, когда ни отца, ни матери у неё уже не было.

Молчание стало бы неловким, но форма-пулелейка достаточно остыла. Сида раскрыла её, вытряхнула горячий свинец. Достала тряпицу, принялась смазывать прихотливую форму оливковым маслом.

— Пойду спать, — сказала Августина. — Перед сном, как всегда, почитаю Библию.

Неожиданно она криво ухмыльнулась и добавила:

— Для верности.

* * *

Для конной охоты в римском стиле нужна группа совместно выезженных лошадей, приученных к виду диких зверей. У римских сенаторов былых времён, что владели поместьями в каждой провинции, сами же жили в излюбленном местечке Италии или Галлии, бывали табуны таких. Охотники предпочитали быструю, но не слишком выносливую берберийскую породу, а лучшим оружием считали сеть. Нельзя сказать, чтобы такая охота не несла вообще никаких рисков — кабан или медведь зачастую рвал сеть, и вот тогда начиналось интересное.

Здесь, в Диведе, не было ни стольких лошадей, ни берберов, которыми можно было бы пожертвовать, но четыре полукровки с кровью местных горных пони были подготовлены должным образом. Как сказал Макрин:

— Такие же низенькие, гораздо более выносливые, чуть менее резвые, зато прыгучие. В нашем диком лесу — самое то! У нас-то тут не персидский парк и не италийский охотничий заповедник.

Поутру выехали — пешие загонщики уже с вечера жгли костры и шумели, роща, в которой кабан взял приманку, была охвачена полукольцом.

— Злее будет! — весело объяснял Макрин. — А главное, не переберётся в соседний лесок. Нынче не времена Артура, никто не поймёт, если мы будем гнать кабана до Сабрины.

— Авон Хаврен, — пояснила Анна, будто августа могла не знать римского названия.

— Саксы зовут эту реку Северн, — сказала Эйлет, чтобы не молчать.

Августина кивнула. Эйлет видела, что августе тоже слегка не по себе — хотя бы потому, что сети и верёвки с грузом на конце, которые местные жители применяют чтобы опутать зверя, едут позади, с подручными, которые, мол, всё равно отстанут. Анна привычно перехватила копьё с листовидным наконечником и небольшим крюком. Поймала взгляды младших подруг.

— Если тварь выйдет на меня, — сказала она, — уж я не буду принимать её в лоб. Сдам вбок, подцеплю крюком — и проволоку за хвостом своей лошади столько миль, сколько потребуется, чтобы зверь издох.

Сама Эйлет сжимала в руках пару дротиков, спину оттянул джерид с запасными, но Макрин всё так же весело сообщил, что больше двух ещё не пригождалось никому.

Августа не взяла ничего, кроме любимой пращи да благословлённого в алтаре меча.

— Ты уже брала кабанов. — сказал Макрин, заметив что-то в её глазах.

— Пять лет назад, — призналась та. — Помню плохо, да и не уверена, что мне теперь хватит выдержки для настоящей царской забавы. Тогда — молодая была, храбрая до наглости.

Макрин посмотрел на её юное лицо, потом — на её уши. Пожал плечами.

— Тогда возьми рогатину. Это тоже страшно, но, поверь, надёжно.

— Нельзя, — серьёзно отвечала сида. — Так же, как ловушки и сетки. Смысл испытания именно в том, что на кабана идут не охотники, а воины. С тем же оружием, что и на разумного врага. Это тренировка и экзамен, а не добыча мяса.

Тут из подлеска и выскочил кабан.

* * *

Секач был велик — больше обеденного стола в триклинии, космат и чёрен, как вода торфяных болот. Под толстой шкурой ходили бугры мощных мышц, а здоровенные клыки обещали всякому, с кем зверь не сойдётся во мнениях, страшную смерть после единого удара.

И всё-таки, завидев четырёх всадников, кабан решил показать не насколько он свиреп, а насколько шустр. Не успели охотники поторопить лошадей, как он повернулся от них и припустил — по самому неудобью. И вот тут… тут Августина преобразилась — в который уже раз. Эйлет видела её ребёнком, мудрой взрослой женщиной, подружкой-ровесницей, олицетворением власти (хотя одета она тогда была чуть не в рубище). Но сейчас — словно изморозь ударила среди лета. Человека словно и не стало. За кабаном скакало ожившее оружие, машина вроде баллисты.