— Это как раз случайность. А может, судьба, которая прошелестела мимо. Макрин, видишь ли, вполне заслужил удар кабаньего клыка. Именно за то, что всё это устроил. Не понимаешь? Эх… Погоди немного, слова подыщу.

Поправила подол платья, зачем-то подёргала удочку. Если бы там, в ручье, были рыбы, они бы, верно, уже перегрызли бы шёлковую леску и утащили крючок как скромное подношение… ну, да, Немайн, богине текущих вод.

Наконец, Анна заговорила — медленно, всё ещё облекая мысли в слова.

— Рисковала ушастая наша ни за что, вот в чём беда. В том ещё, что я, взрослая и умная, не сообразила вовремя всё это остановить.

Помолчала. Прибавила:

— Вот и злюсь. На Макрина тоже. Когда кабан на него бросился, я желала, чтобы он спасся, а теперь вот не знаю, хорошо ли, что он выжил? Был бы другим урок — не лезть к Немайн с предложениями, от которых она не может отказаться. А теперь что с ним, довольным и весёлым, делать, а?

Эйлет потрогала пальцем воду: ледяная, несмотря на июнь.

— Вот у меня настроение такое же, — сказала Анна, — но это пройдёт. Будем считать, что во мне говорит кабанятина, не сварившаяся после вчерашнего пира.

Больше ничего толкового Эйлет из неё не выудила. Пришлось искать августу.

Ушастая засела в полукруглой комнате, во все окна которой по-очереди заглядывает солнце, обложилась навощёнными табличками. Молча, сосредоточенно, ожесточённо чёркала, стирала, писала вновь. Стоило Эйлет заглянуть ей через плечо — попалась, пришлось слушать объяснения.

— Вот, — сказала августа, — смотри: у достославного Кедивора не меньше сотни югеров лиственного леса! И никто ничего не делает, разве дубы рубят по некоролевскому приказу и сплавляют по каналам, да свиней за желудями гоняют.

— Сейчас просто не время удобрения вносить, — заметила Эйлет. — а так они на поля листья таскают. Корзинами. Говорят, раньше, пока не потеряли те десять пальцев плодородной земли, так не делали, теперь боятся, что бывшее болото родить перестанет. Так хозяин на коневодстве проживёт, а малый люд? Они ж тут хоть и арендаторы, но наследственные.

— А вот это хорошо! Значит, к работе в лесу народ привычен, а там на югер дюжина клёнов и восемь берёз. И все могут давать сладкий сок. В сезон, я слышала, с клёна можно снять артабу сока, а с берёзы — половину артабы.

— И его можно пить?

— Даже нужно. Вкусно и полезно, но портится он быстро.

— Зато поддержание сил малого люда в самое голодное время!

Эйлет стала перекладывать таблички с расчётами августы, каждая выкладка на другой. Сухой стук табличек друг о друга, казалось, подтверждал, что всё посчитано верно: с артабы сока, если его выпарить, выходит до трёх литр сиропа, который можно хранить уже довольно долго. Или… продолжить вываривание и получить сахар. Драгоценное лакомство, которое привозят аж с Кипра — если привозят вообще. Цена… да клыкастей того кабана та цена! Столько стоит разве что имбирь, а дороже — разве перец!

И это вкусное богатство прячется в здешних рощах, в стволах деревьев! Эйлет почувствовала как уже её голова превращается в абак: даже если брать всего по солиду за фунт, как за плохой мёд, то… То это и выйдет по три солида с клёна да по два с берёзы. Получалось, одно хорошо ухоженное, дающее много сока дерево может прокормить человека. Не роскошно, на уровне подёнщика, разнорабочего в городе или батрака на селе, но… Выпаривание сиропа тоже доступно: дрова стоят фоллы, каменный уголь — нуммии!

— Сок лучше всего идёт в холодные годы, — сказала Августина. — Как раз когда нужно или силы людей поддержать, или закупить зерна где-то ещё. Весной нужно попробовать… Наверное, получится куда хуже, чем я насчитала.

После гонки и крови, хорошо хоть, не своей и не человеческой вообще — нацарапанные на тонком слое воска числа успокаивали даже лучше, чем рыбалка.

* * *

Брать грех на душу и заниматься злоделанием Анне, за суровость прозванной Иоанновной, не пришлось.

На следующий день Августина объявила:

— Мы уезжаем.

На уговоры отвечала уже Анна. Мол, и так задержались: изначально собирались только ночь передохнуть. И вилла хороша, и гостеприимство выше похвал, и кабанья охота незабываема…

Макрин, кажется, так ничего и не понял, принял похвалу за искреннюю — или очень умело сделал вид. Зато досточтимый Кедивор точно всё поймёт. Если сам управляющий и промолчит, так другие языки расскажут владельцу табунов и торфяников, что Немайн собиралась было, в великодушии своём, нанести ему визит благодарности и подняться в горы, но дурак Макрин поймал её на гейсе, предложив испытание храбрости и воинского умения в лоб.