И тут Августина, пожав плечами, коротко бросила:

— На сколько пальцев уменьшился плодородный слой с начала освоения? Известь вносите? По кентенарию на акр, раз в несколько лет?

— На две руки, — сообщил Макрин. — Но это не при мне, это когда голод был, и нарушили оборот. Очень трудно, ожидая неурожая, держать поля под травами.

Немайн кивнула.

— Вот тут и начинаются различия: мои знания книжные, да и о торфяных почвах я читала мельком. Но мне, видишь ли, и не надо знать, как вести на них хозяйство. Мне достаточно знать, как их не угробить, скажем, постройкой крепости. Вот если много воды уйдёт в ров — верховой слой у вас пересохнет, нет? Или, наоборот, если засыпать дренажные канавы — как скоро грунт станет достаточно вязким, чтобы враг по нему не протащил осадные машины? То же и лес. Дикая скачка за зверем — здорово и даст некоторое понятие о проходимости, но я не смогу посчитать соотношение берёз, дубов, клёнов и ясеней в лиственных рощах и оценить качество строевого леса в сосновых…

Анна подняла руку, и её наставница послушно умокла.

— Так что, Макрин, — сказала она. — мы не отказываемся от приятного и благородного времяпрепровождения, но куда лучше подойдут неспешные пешие прогулки… везде. В поля, в леса, да и мимо деревень пройдёмся. И обязательно нужно съездить на горные пастбища, поблагодарить хозяина этих земель за гостеприимство.

* * *

То, что было дальше, Эйлет вспоминала как странную сказку: словно она попала лет на триста назад, во времена, когда не было ни варваров внутри прежних имперских границ, ни слишком холодных лет, когда не удаётся собрать даже овёс, ни чумы. Жизнь спокойная, размеренная, уверенная, а главное — безмятежно приятная. Сон, в котором можно незаметно провести пару-тройку столетий.

Оказалось, римляне умели останавливать время не хуже сидов…

Неспешные прогулки, разговоры о философии и государственном управлении, местных обычаях, даже о поэзии и литературе — и самой несведущей в классических поэмах оказалась именно Августина!

Зато именно она таскала на боку огромную связку навощённых табличек и черкала на них торопливые заметки. А ещё — могла остановиться, вперить серые круглые глазищи в вечность и вопросить:

— А вот прямо здесь, из того что мы видим — что мы можем получить для хозяйства? Чем обеспечить малому люду кормление? Что взять для торговли, что для фабрики, что для городских коллегий?

Начинался весёлый дружеский спор, от которого оставалась приятная усталость и очередные пометки в табличках августы.

Неподалёку, в одном из обещанных любезным Макрином уютных уголков нагулявших аппетит дам ждала трапеза: истекающие дымком и жаром керамические и бронзовые сосуды с тлеющими углями сохраняли блюда горячими. Один, бронзовый, пузатый, заполненный подогретым вином, императрице понравился особенно. Она ненадолго превратилась в ребёнка: бегала вокруг, строила рожицы, которые отражались в кривых боках посудины смешно искажёнными, даже внутрь заглянула… Потом села на травку и назвала штуковину «самоваром». Очередное персидское слово? Похоже, редкая штука из Бизацены поставлялась к Константинопольскому двору, а то и продавалась в Ксетифоне.

Управляющий, которого слуги, понятно, известили о занятной сцене, подтвердил: да, хозяин и купил эту диковинку именно потому, что купец сумел уверить его: такие в ходу в Новом Риме.

— А что, — спросил, — сида и правда имеет отношение к столице?

Эйлет мельком пометила, что «столица» для этого человека — не Моридун, а Константинополь. Сама в ответ сообщила то, что знала вся настоящая столица.

— Вообще-то говоря, у неё родовая печатка — камея на рубине. Перстень на пальце, что она сейчас носит, служебный. Чтобы каждый солдат не начинал доклад обращением вроде «светлейшая, блистательная и великолепная»…

Макрин схватился за голову.

— То есть я, все эти дни, называл просто «госпожой» деву сенаторского рода? Увы мне!

Эйлет хихикнула и оставила его страдать.

* * *

Разумеется, их всё-таки убедили съездить в холмы на охоту.

Похоже, у местных были свои понятия об истинно аристократических удовольствиях. В холмах нашли здоровенного кабана. Мало того, что повадился травить репу и овёс на полях, так ещё и на людей бросался. Известно, кабаны всегда не в духе, но этот был особенно свиреп… Августина, выслушав очередные уговоры, тяжело вздохнула и кивнула Анне Иоанновне, чтобы та соглашалась. Потом, сидя в уютной полукруглой комнатке с окнами на южную сторону, объяснила:

— Если бы они предложили пострелять зайцев или уток, загнать лису или оленя — я бы легко отказалась. Делать мне больше нечего! Увы, есть три охоты, от которых мне не открутиться никак. Если предложат взять льва, медведя или кабана.

— Это гейс? — спросила Эйлет. Сразу и покраснела: оттого, что не успела подумать. Разве ирландское проклятие может лежать на помазанной императрице?

Коронованная сида, однако, задумчиво кивнула.

— Можно и так сказать. Если бы я недавно взяла медведя с ножом, могла бы нынешнюю охоту и пропустить. Понимаешь, правитель может быть мудрым или хитрым, жестоким или добрым, законопослушным или самовластным, святым или грешником, мужчиной или женщиной… но трусом быть не может. Трус быстро теряет власть и, обычно, жизнь. Так вот, одна из этих трёх охот служит доказательством мужества. Эти три зверя убивают неудачливого охотника, и кабан обычно делает это почти сразу — помочь, спасти почти невозможно. Потому я и должна убить вместе с косматым клыкастым чудовищем свой страх.

Слова эти были правильны, только вот ободрили не слишком.

На охоту собирались, как на войну. В воображении Эйлет призраки Турха Труйта и других волшебных вепрей из местных преданий смешивались с образом Калидонского вепря из заученных в школе греческих поэм.

Отгонять холодок в сердце получалось только делом. Подгонкой амуниции, всяческой суетой. Воспоминанием о серебряном блюде, что мать разрешала выставлять на стол по особо важным случаям: на нём как раз изображена битва Мелеагра и Аталанты против вепря.