Шрифт:
Том понимал. Но помнил также, что Тед вдовец и не имеет ничего против более тесных отношений с Марси Келли.
Том держал Холли за руку. Пока они пересекали лужайку, штанины ее свободных джинсов вымокли от росы.
— Ты знаешь, отчего у тебя эти головные боли, Хол? — спросил Том.
Она поддала кроссовкой какой-то мокрый листок.
— От компьютера, да?
— Нет, Холли, не от компьютера.
Она подняла на него глаза и наморщила лоб. Это выражение он у нее видел и раньше.
— Отчего тогда?
Том остановился и опустился на траву рядом с нею.
— Прежде всего, Холли, — тут он улыбнулся, — не пугайся. Мы с этими головными болями справимся, и у тебя снова все будет в порядке. Это понятно?
— Да, папа, — спокойно ответила она. Ее широко поставленные глаза смотрели на него с полным доверием, и от этого взгляда у него сжалось сердце.
— Ты ведь вчера ездила с дедушкой на медосмотр, так?
— Ага.
— И ты знаешь, что тебе сканировали головной мозг, чтобы проверить, все ли там в порядке. Ну так вот, там все в порядке — за исключением одной шишки.
— Шишки? — Холли непонимающе снова наморщила лоб.
— Да. Помнишь, как я однажды стукнулся головой о дверь в погребе у дедушки? И у меня на лбу вскочила шишка?
— И мама обозвала тебя рогатым? — заулыбалась она.
— Вы все тогда называли меня рогатым! — Том скорчил страшную гримасу.
Улыбка Холли расплылась еще шире.
— Нет, дедушка называл тебя носорогом!
— Так вот, твоя шишка не совсем такая, потому что она внутри. Моя шишка болела, потому что это был ушиб. А твоя болит, потому что она давит на мозг. От этого у тебя временами возникают головные боли и тошнота с головокружениями.
Холли нахмурилась, потом медленно покивала:
— А откуда она у меня взялась?
— Понимаешь, с моей шишкой я сам был виноват — врезался головой в притолоку. А у тебя — тут никакой твоей вины нет. Тебе просто очень не повезло. Что-то неправильное случилось с клетками у тебя в голове, и от этого образовалась шишка.
— Почему?
— Представь себе клетки своего тела — они как школьники, которым следует хорошо и правильно себя вести, чтобы тело оставалось здоровым. Но иногда, по каким-то непонятным причинам, некоторые из школьников вдруг перестают слушаться учителей и родителей. И когда такое происходит, они плохо влияют и на всех остальных. Отсюда и расстройство.
— И тогда мы заболеваем?
— Точно.
— А когда эта шишка исчезнет?
— Понимаешь, Холли, сама по себе она не исчезнет. А поскольку она у тебя внутри, от нее трудно избавиться. Но ты не волнуйся, мы тебя от нее освободим. Первым делом начнем давать тебе лекарства, чтобы уменьшить опухоль. А потом, может быть, нам придется удалить эту шишку.
— Как плохих детей выгоняют из школы?
— Точно. Но тебе придется быть очень храброй. Лечение легким не будет. И тебе придется некоторое время побыть в больнице.
Холли склонила голову набок. Так делала Оливия, когда что-то сосредоточенно обдумывала.
— А лечить меня будешь ты?
— Если хочешь, я. Другие будут помогать, а лечащим врачом буду я.
— А я могу лечь в твою больницу, у тебя на работе?
— Конечно.
Казалось, она долго взвешивала полученную информацию, прежде чем удовлетворенно кивнуть. Услышанное ее вроде бы совсем не испугало, даже не очень удивило или расстроило. Она часто бывала у него на работе и нередко заходила в палату, общалась с больными. И сейчас каким-то образом даже стремилась поскорее оказаться одной из этих особых пациентов, которым — она сама это видела — он уделял столько времени и внимания. Это абсолютное доверие облегчило ему задачу сообщить ей о болезни, однако одновременно его ужасала реальная возможность это доверие обмануть.
— Тебе придется трудно, — еще раз повторил он. Обычно ему приходилось убеждать пациентов верить в лучшее после того, как он сообщал им плохие новости. С Холли же было иначе — нужно было умерить ее оптимизм.
— А Дженнифер и Меган смогут меня навещать? — спросила она.
— Конечно.
— И компьютером можно будет пользоваться?
— Можно. Сколько угодно.
Она снова задумалась на минутку, потом кивнула:
— И я буду больше тебя видеть?
— Конечно. В любое время, когда захочешь. Днем и ночью. Я все время буду рядом.
Через неделю. Бостонский центр временного содержания
К 24 апреля Мария находилась в заключении в Бостонском центре временного содержания меньше двух недель, но уже возненавидела это заведение. Дело было отнюдь не в предстоящем суде и возможном смертном приговоре, она даже радовалась допросам, которые вела Карен Тэннер, — они были для нее своего рода развлечением. Что она ненавидела, так это собственное состояние: она совершенно утратила контроль над собой и ситуацией. В камере ей не разрешалось держать свет все время включенным, нельзя было должным образом упражняться и брить голову. А поскольку у нее забрали все острые и режущие предметы, она не имела возможности доставить себе облегчение с помощью обычного кровопускания. Поэтому ей приходилось держать себя в руках, сосредоточив все внимание на одной-единственной задаче: как выбраться отсюда и остановить доктора Картера.