Шрифт:
— Когда Атланта наказали, заставив держать на плечах небесный свод, его дочери остались одни. Некому было защитить их ни от богов, ни от людей. Семь сестёр. И только друг у друга они и были.
Сере не понравилось, как от этих слов что-то дрогнуло у неё внутри, как отозвалась в душе знакомая история. Её отец, внезапно возведённый в аристократы, она сама и её сёстры, брошенные в мир лондонской знати без чьей-либо поддержки. Их никогда не принимали из-за незнатного происхождения и никогда не восхищались тем, как они сумели подняться.
Она напустила на себя показную браваду.
— Опасные Дочери должны держаться вместе.
— Особенно одна из них.
Вспыхнул оранжевый огонь, выхватив из темноты серьёзное лицо Малкольма, изрезанное резкими тенями. Он продолжил, и голос его звучал низко и глухо, под стать бесконечному туннелю в форме капли.
— Шесть старших Плеяд были прекрасны, и каждая пленила сердце бога. Все они стали жёнами небожителей. Но младшая, Меропа, — самая красивая, самая грациозная, самая любимая, — привлекла внимание опасного поклонника. Того, кто родился на земле.
— Разве не всегда так бывает? Сёстры получают всё, чего желают их сердца, а тебе достаётся простой смертный.
Вспыхнула ещё одна жаровня. Казалось, туннель никогда не закончится.
— Мы что, собираемся пересечь всё озеро под водой?
Он словно не услышал её.
— Не простой смертный. Орион был величайшим охотником из всех, каких когда-либо знал мир, и преследовал Меропу неотступно. А она поддалась искушению.
— Разумеется. Уверена, он был красив, как сам дьявол.
— Так и было, между прочим.
Ага. Значит, он всё-таки её слушал.
— Меропа делала всё возможное, чтобы скрыться от него, понимая, что у них нет никакой надежды.
Сера тоже слушала. Слова «никакой надежды» легли тяжестью ей на сердце.
— Тогда она обратилась к сёстрам. Те объединились, как умеют только сёстры, чтобы защитить младшую от смертного охотника, который никогда не был бы её достоин. Для начала они ослепили его…
— А ты ещё говорил, что мои сёстры способны на дурные поступки.
Малкольм зажёг последнюю жаровню. В её свете показался ещё один тёмный дверной проём, за которым угадывалось нечто необычное.
Один уголок его рта приподнялся. Сам он стоял в обрамлении темноты и смотрел на неё. Он напоминал бога — только современного. Высокий, прекрасный, с лицом, словно высеченным из мрамора. Мерцающий свет факела в его руке делал его ещё более похожим на божество, способное по одному желанию повелевать огнём.
— Но слепота его не остановила. Он был величайшим охотником, и сами боги наделили его этим даром. Поэтому он продолжал преследовать Меропу, всё отчаяннее цепляясь за мысль о том, что могло бы быть между ними. За возможность их общего будущего.
— Можно подумать, он не мог оставить её в покое, раз уж она совершенно явно не проявляла к нему интереса.
Его ответ прозвучал скорее рычанием, чем речью.
— Но дело было не в отсутствии интереса. А в страхе. Страхе перед тем, что могло бы случиться. И, поскольку он был смертным, страхе перед тем, что она непременно потеряет, если поддастся искушению.
Своё сердце. Его самого.
Сера промолчала, и Малкольм продолжил. В этом укромном, никем не хоженом месте его слова звучали мягко и плавно, словно струились в темноте. Такие же тайные, как и само убежище.
— Орион не боялся ослепнуть. Он боялся лишь никогда не найти её. Так и не получить возможности убедить Меропу, что они созданы друг для друга. Что, будь он хоть трижды смертным, он всё равно мог бы дать ей всё. Солнце, луну, звёзды.
— Только он не мог, — прошептала Сера.
Малкольм замер. Она заметила, как сжались его пальцы на рукояти факела, как дрогнуло пламя в полутёмном коридоре, словно её слова и впрямь могли управлять огнём.
— Тогда сёстры обратились к Артемиде, богине охоты. Они решили, что Орион послушается, если она велит ему прекратить поиски. Они поклялись ей в верности, и Артемида отправилась к нему.
— Но он отказался, — вдруг сказала Сера, неожиданно для самой себя уже зная продолжение истории, хотя прежде никогда её не слышала.
Она подошла ближе, жаждая узнать конец. Понимая, что он будет трагическим.
И всё же надеясь на счастливый.
— Разумеется, отказался, — ответил Малкольм, останавливаясь напротив неё. — И это стало его ошибкой.
— Никогда не перечь богине, — прошептала она.
Он тихо рассмеялся, и с морщинками у уголков его глаз словно исчезли все прошедшие годы. Улыбка притягивала её, заставляя задуматься о том, как много могли рассказать эти глаза, что они видели, что знали и что умели выдавать.