Король спал, на холмах шевелились травы и кусты.

Может, от ветра, а может, и нет.

Глава 17

РЕШЕНИЕ

И тис бесшабашный

По пояс в огне,

Прощальное слово

Шептал бузине.

А яблоня-жрица,

Всех песен начало,

У края скалы

С улыбкой стояла.

Талиесин, «Битва деревьев»

Когда рукотворные огни зашли — самому долговечному не довелось светиться и получаса — Августина вернулась в город. Ей-то тоже нужно спать, точней, грезить.

Увы, не позволили. Собственная армия, собственный штаб, своя, казавшаяся идеальной, команда, с которой уже прикинули варианты для похода и боя.

— На лошадях едем, перед боем спешиваемся, — словно само собой разумеющееся, выдал Гарет. Человек, разбивший чужую конную рейдовую группу. Верхами.

Теперь великан рассуждал, словно о решённом, о лишении лучших стрелков небольшой армии возможности маневрировать.

Вожди ополчения — начальник почтовой службы и рационал над шахтами — начали совет со странного. Заявили:

— Мы вообще оставим лошадей в городе, нам баллисты не тащить.

Ладно они! Но стоявший за их спинами Янто, умный, инициативный, осмотрительный — а потому оказавшийся во главе вагенбурга, коротко кивнул.

Немайн хотелось ущипнуть себя за бок и проснуться. Лучшие подвижные части добровольно отказывались от маневра. Да ладно бы это! Её, целую августу, никто даже не собирается ни о чём спрашивать! Даже не объясняют.

Уши сиды удручённо свесились вниз.

Она оглянулась на Анну.

— Да, — сказала та, — лошадок приберу я. После боя отдам. Раненых проще вывозить в седле или на самой простой волокуше, чем тащить на горбу.

Августина продолжала смотреть на ученицу. Пристально. Та вздохнула.

— И посох возьму вместо копья.

Немайн подходила, по очереди, ко всем командирам своего маленького войска — и слышала одно и то же.

— Лошадей оставляем. Чего скотиной рисковать?

— Спешиваемся прямо здесь. Пять миль не расстояние, с утра по холодку прогуляемся с своё удовольствие.

Августина слушала, по сути, мнения членов военного совета. Потому даже зубами скрипеть не могла — младшим по званию нужно позволить высказаться свободно. Всё, что могла — гладить ладонью пергамент карты-схемы. Ощущение холодного, гладкого пергамента чуть успокаивало.

Она почти с надеждой уставилась на вождя пограничных налётчиков. Не тех, что пришли от местных кланов, а тех, что вчера ещё заезжали с той стороны, но оставили кередигионцев, увидев императорский приказ — и увидев, как на их глазах зарезали заложницу из их народа. Границу перешли две сотни, новой службы решились искать не больше пяти дюжин. Самые отпетые. Стареющие, и желающие выслужить землю. Те, кто понимает, что уход приграничной вольницы Артуис понимает как измену и будет мстить, причём жестоко и изобретательно. А ещё те, кто пожелал поменять лихой промысел на постоянное жалование.

Всадники, вросшие в сёдла и знающие приграничные холмы лучше, чем собственных детей.

— На вас у меня особая надежда, — торопливо начала Августина.

Ей был нужен хоть один конный отряд.

Она уже догадалась, что, собственно, произошло. Подробности можно будет выспросить у Эйлет, которая сейчас спит, но суть происходящего августа постигла.

Изменился характер войны.

Официально, гласно объявлено, что происходящее — не грабительский поход, не попытка выяснения кто из соседей должен платить дань. Артуис довершил то, что начал его сын — объявил «плохую» войну, войну вер и народов. Захват заложников послужил своего рода печатью на грамоте.

Теперь все народы Диведа были готовы драться насмерть.

Спешиться и отослать лошадей — то же самое, что и сжечь мосты.

Значит, будет не просто выяснение кто сильней. Будет суд Божий, дуэль двух армий до смерти, битва не то, что до треска копий и расщепления щитов, но до кулаков, зубов и ногтей.

Беда была в том, что Бог-то, обычно, на стороне больших батальонов. Нужно было компенсировать вражескую численность.

— Юстин, — сказала Августина, — мне НУЖНО, чтобы кто-то остался верхами. Желательно — ты и твои люди.

Августа нарочно перевела местное «Эстин» на латынь, причём не вульгарную, а классическую. Язык армии. Показала, что пришедшие к ней — свои, пусть присягу принесли только вечером, и тогда же взяли скромный, по две номисмы на нос, аванс за кампанию.

— Зачем?

Человек, понимающий в погонях, засадах и малой войне не удивился.

— Если у Артуиса комитат не спешится…

— Эти-то? — старый налётчик чуть не сплюнул, но пожалел мозаичный пол. — Спешатся, вечная. Они уже от тебя бегали! Если останутся на конях, их сразу спросят, как далеко они намерились бежать, и не собрались ли украсить рубахи длинными клавиями.