Впрочем, насчёт безоружности… Анна ухмыльнулась. Она-то не добренькая. Она-то видит возможную ошибку. Ничего, поправить недолго. Анна Иоанновна и своим умом крепка, и у неё в рукаве тоже нашёлся сюрприз — как раз вроде любимой пращи наставницы, которую она на всякий случай навязывает внутри рукава. Столяры в городе есть, и свинца без меры. Обычного, не монетного, а как раз того из которого уже вытащили серебро при обогащении остального. Так что создать подобия обычного страннического посоха, только с залитым в оба конца свинцом, несложно — а медики получат хоть какое-то средство самообороны на случай, если вотадины всё-таки оварварились вконец.

Это — именно крайняя мера, на крайний же случай. Если всё пойдёт как задумано, «послушники» будут перевязывать и лечить как своих, и чужих. Чем бы бой ни закончился. Анна очень надеялась, что всё будет хорошо, потому что её-то и назначили начальницей отряда «депотатов» — то есть тех, кто, в точности по наставлению Маврикия, будет без оружия следовать на расстоянии около ста шагов позади своего войска, подбирать раненых и оказывать им помощь на месте или вывозить в город. Ираклиевна даже подтвердила установленную в книге Маврикия награду за спасённую жизнь: по номисме за своего, ну а враг пусть сам платит выкуп.

Анна вздохнула. Одежды одеждами, но нужны ещё баклаги для воды — поить раненых, перевязочный материал, ремни — останавливать кровь, хотя бы по одному на депотата…

— Больше, — шепнул рядом тонкий голос.

Темноволосая Феоктиста, третья из внучек Георгия Луэнциноского, потупилась под прямым взглядом личной ученицы императрицы, грозной воительницы, возящей у седла головы врагов, но упрямо повторила:

— Больше. Дед говорил: если в человеке сделают две дырки, ему что, помирать? А ведь случается и три.

Анна закусила губу. Девчонка вслух сказала то, о чём сама она боялась и думать. Что там многие раны? Одному депотату может случиться обрабатывать больше одного раненого, да и было бы хорошо, чтобы сам воин умел остановить кровь себе или товарищу и имел для этого иные средства, кроме собственного военного ремня да перевязи.

Только за ночь этого не успеть. Это — потом, для тех, кто переживёт завтрашний день.

* * *

Августина выехала слишком поздно.

Она не успела свернуть с бегущей вдоль Торха на север дороги — уже не Золотой Фронтиновой, а Военной Агриколовой. Раньше увидела всадников, что торопили коней, стремясь, как ей казалось, успеть в город до того, как ночь окончательно обустроится меж холмов. Увы ей — ловили и перехватывали именно её. Не враги… но назвать преосвященного Теодора «другом» или «своим» она тоже не могла.

— У нас тут что, Восточная империя в миниатюре? — пробормотала она. — Церковь просто вяжет по рукам!

На мгновение захотелось попросту вложить в пращу камень, метнуть, а потом сказать, что обозналась.

Поворачивать лошадей и уходить в холмы как чёрт от ладана тоже было нельзя — именно потому, что получалось похоже. Тем не менее, кое что она сделать могла.

На первые же, после приветствия, слова преосвященного подняла руку ладонью вверх.

— У меня нет времени стоять и беседовать. Каждая минута промедления — мой убитый солдат. Так что — желаешь говорить, можешь сопроводить меня во время рекогносцировки. Ещё вот что: если я начну делать странное — запрещаю меня отвлекать и, тем более, мешать. Понадобятся разъяснения — спроси потом.

Вот теперь можно было и повернуть в холмы. Флегматичная лошадка ловко повернула и спокойно зашагала по нескошенному полю. Не торопилась — Августине даже показалось, что лошадь, прежде чем утвердить копыто своим весом, осторожно проверяет, выдержит ли её мягкая почва и нет ли под ногой кротовины.

За спиной кто-то буркнул:

— Лиса…

Какая именно — уточнить не успел. Теодор не был богатырём, но бить умел. Окончание фразы клирик из его свиты проглотил, заткнутый быстрой, аж ветром повеяло, оплеухой.

— Прошу тебя, вечная, не гневаться сильно на брата, — сказал епископ. — Он местный, он не понимает, что «лиса» может означать не только хитрость, но и подлость. Он не хотел оскорбить величие. По возвращении в город назначу епитимью. Как понимаю, тяжёлой и грязной работы будет хватать.

— Пустое, — махнула рукой Августина. Добавила. — Наша семья христиане со времён Константина, а персов-зороастрийцев привыкли видеть на той стороне копейного острия. Так что лиса для меня не знак нечистоты, а просто зверь. Я женщина, а умную женщину принято считать именно хитрой, да ещё и рыжая… Будем считать, что брат был просто грубоват, но без намерения оскорбить.