— Я пойду фельдшера позову.

— На кой черт мне твой фельдшер нужен! Без него путь найду, дорога проторенная, — храбро говорит дед. — Как без меня жить будешь, спрашиваю?

Анка смотрит в дальний затененный угол, где капли с дудочки глиняного рукомойника звонко отсчитывают минуты.

— Умнее буду, — жестким голосом говорит она.

— Вот это дело. Давно бы так надо. Тебе этот случай на пользу пойдет. Ну, ну! Не двигай бровями, черви козыри! Я ведь теперь тебя не боюсь, пострашнее за спиной караулит… Слушай дальше: снасти, лодку береги. Весной подыщешь товарища — рыбачить поедешь. На зиму тебе запасов хватит: в сундучке у меня, в новых штанах, два с половиной червонца лежат, не тебе, так правнуку сгодятся. Вещички мои береги! Когда смертная нужда придет, продай. Продать дело не хитрое, всегда успеешь. — Он тяжело переводит дух. — Кажись, все… Вот и вся дорога моя. Ну, поди сюда, поцелую, а то не знаю, буду ли в памяти в последний час — пожалуй, и проститься не успею…

Он снова впадает в забытье и несет какую-то чепуху.

Анка долго сидит над ним, стиснув рукою себе горло. Жесткий ком застрял где-то в глубине — ни вздохнуть, ни слова сказать. Заплакать бы — слез нет. А когда вот так сдавишь пальцами горло, легче делается.

Потом она со вздохом поднимается, идет за фельдшером, толстеньким, румяненьким Федором Николаевичем.

Очнувшись, когда стал тормошить фельдшер, Назар дико замахнулся было на него кулаком, но одумался, пробормотал что-то непонятное и безразлично махнул рукой.

Федор Николаевич, завертывая в сенях в синий большой платок десяток яиц, потупился и сказал:

— Сердце… И вообще пожил человек, не всякий столько сумеет… Мой совет — готовьте домовину!

Всю ночь Анка не спала. Сидела она прямо, как каменная, не сводя глаз с одной точки в углу, и только порою нагибалась, чтобы поправить изголовье деду. Он в забытьи ругался нехорошими словами, которых Анка за всю жизнь не слыхала от него. Часто неразборчиво бормотал и водил по лицу руками, словно обирая прилипшую паутину. Только на солнечном восходе успокоился и задремал.

Тут тихонько скрипнула дверь. Бабка Лукерья Смешнова просунула остренькое личико, осмотрелась, потом вошла на цыпочках. Маленькая, сморщенная, она долго крестилась на образа, смахнула подолом широкой юбки пыль с табуретки, уселась. Поджав сухие тонкие губы, сложив руки на груди под концами нового полушалка, она молча рассматривала Анку кругленькими колючими глазками.

Сначала Анка не поняла, зачем пожаловала бабка. И вдруг сообразила, — расширенными от ужаса глазами жалобно уставилась на Лукерью. Сердце забилось короткими тяжелыми ударами.

— Догулялась? — ехидно спросила бабка.

Анка пришла в себя, злобно ответила:

— Раненько, бабушка, позаботилась. Раньше марта месяца тебе беспокоиться не надо было…

Лукерья пожевала губами.

— Чем раньше, голубушка, тем для тебя же лучше.

— Зря беспокоилась, — твердо ответила Анка. — Понятно?

— Хватит дурить-то! — резко оборвала ее бабка. — Или воспитывать надумала?! Куда тебе его? Людям на смех? Для первого случая я с тебя дорого не возьму. А там запомнишь ко мне дорогу, другая ряда будет… Ты не бойся, это ведь спервоначально только страшно. Вдова Павлина частенько у меня пользуется, и, кроме меня, ни одна душа про это не знает. И про тебя знать не будет… Мне Яшка потихоньку открылся, просил зайти к тебе. Ну, помолимся богу, что ли?

Бабка беззвучно смеется беззубым ртом.

Анка с хрустом ломает пальцы, сурово сводит брови:

— Сколько ты с моей бедности возьмешь?

— Трешенку, — опускает Лукерья глаза.

— Уступи! — громко говорит Анка.

— Нет, нет, — беспокоится бабка, — другие в обиде будут.

Анка нагибается к ее лицу и шипит, словно разозленная кошка:

— Значит, позаботиться обо мне пришла? Трешницу хочешь получить? Спасибо, добренькая!.. Ишь, сердобольная какая… А хочешь, старая собака, глаза тебе сейчас с корнем выдеру?!

Бабка встает, испуганно машет руками.

— Хочешь, ведьма, сейчас намотаю на руки твои седые косы и в Совет поволоку?!

Лукерья пятится к двери.

— Вон катись, поганка! Сумела понести, сумею и вскормить! — кричит Анка.

Из сеней бабка приотворила дверь, просунула голову и хрипло проговорила, брызжа слюной:

— Ты у меня, любушка, узнаешь, какая есть людская слава! Я тебе покажу, что у бабушки Лукерьи за язычок!

Дед попросил Анку позвать соседей попрощаться.

Когда она вышла, на улице повстречался Семен Гасилин. Он еще издали снял свой форсистый кожаный картуз, потом несмело поздоровался за руку. Стараясь не встречаться с Анкой глазами, сообщил:

— Вот бегаем с Ванюшкой, собираем ребят на ячейку. Обязательно приходите.

— Чего загорелось так?

— Потолковать надо перед перевыборами. Ребят хорошенько наточить. Филипп, слышно, чего-то затевает…

Анка в раздумье сводит брови:

— Нет, не могу, деду совсем плохо.

— А вас бы очень надо, — настойчиво просит пастух. — Тут еще один вопрос… Знаете, ведь дед Назар заявление на Яшку подал.