— Слышал, как с бабкой говорила, не спал, умница ты у меня!

Его начинают бить предсмертные судороги. Оставляя ноги и голову на лавке, он выгибает круто спину и высоко приподнимается животом, потом шумно хлопается о постель.

— Попа бы надо, — суетятся женщины. — Да где его взять?

Внезапно дед перевертывается лицом вниз. Приподнявшись на левом локте, правой рукой и искаженным лицом он показывает в передний угол на иконы и картавит Анке:

— Убеги эти… на чегдак… Могигся, чтобы дгя тебя подняг… Обмануг… не помог… веги нести без попов… догогу без них найду…

Потом он успокоился и забылся. Через минуту очнулся и внятно спросил Анку:

— Убгага?

Получив утвердительный ответ, он довольно улыбнулся.

— Пгощай, до свиданья…

На лицо его набежала светлая строгость. Мелко вздрагивая, он начал вытягиваться на лавке во всю длину своего огромного тела. Расходясь, соседи судачат, осуждают:

— Невиданное дело! Бог его к себе призывает, а он бога из избы выносит.

— Анка-то, Анка!.. Как у нее руки не отломились!

— А чего тут сделаешь? Последняя воля, надо исполнять.

— Это — не воля, а перед смертью черт нашептал.

Соседки сокрушенно качают головами:

— Не будет Анке счастья в жизни за такое дело, не будет… С дитем остается. От кого бы это?..

— Придет время — объявится, от кого. Тут не утаишь.

В тот же вечер состоялось собрание комсомольской ячейки. Началось оно с опозданием: два раза посылали за Яшкой. Наконец он явился, уселся поближе к лампе, закинул ногу за ногу, — на сапогах новые галоши, хотя на улице сухо. Вид у него независимый, даже вызывающий, но глаза тревожно бегают.

— Что же это, — говорит Яшка, — за одним по два раза гонцов посылают, требуют, от дела отрывают, а другие не торопятся, о них и не вспомнят. Почему нет Анки?

Никто ему не ответил. Ребята сидели, избегая глядеть друг на друга, каждому было как-то неловко, словно именно его нехорошие поступки собирались сегодня обсуждать. Все это были пареньки лет по семнадцати — восемнадцати, дети бедноты, батраков. Ванюшка Чеботарев сосредоточенно раскладывал по столу бумаги, готовясь писать протокол: обычно он и собрания вел и протокол сам составлял, другим не доверял — напутать могут.

Только Сергунька Дерябин — сын Самсона Хряща, худощавый, вытянутый — ростом в отца пошел, — отозвался из своего угла на Яшкин вопрос:

— У Анки же горе, дед помер.

— А-а, — протянул Яшка, — скончался. Тогда — уважительно. Между прочим, не тем будь помянут, склочный был старик. На все критику наводил, все не так, не по его… Что же, начнем?

— Придет время, начнем, — сказал Семен Гасилин.

Он сидит особняком, у противоположной стены, чуть откинувшись к спинке стула, по привычке вытянув длинные ноги. Семен пока что единственный в Усладе кандидат партии; он прикреплен к организации волостного села, куда и ходит на собрания — сорок верст в один конец, сорок — в другой. Каждое такое путешествие занимает у него три-четыре дня. Впрочем, в одинаковом с ним положении и другие партийцы — одиночки в деревнях, разница лишь в том, что те живут поближе к Стожарам и приезжают на лошадях. У пастуха лошади нет. Председатель Совета Окулов подводы ему никогда не предлагает, а Семен из гордости не просит. К каждому собранию он готовится точно к празднику, одевается во все чистое, бреется. В Стожарах — как бы иной свет: село большое, людное, есть с кем поговорить, посоветоваться. Пастух возвращается оттуда оживленный, бодрый, набравшись новых сил, делится с комсомольцами новостями, приносит и раздает газеты. Он умеет держаться с ребятами, не подчеркивает разницы в возрасте, — и о простом и о серьезном деле говорит с ними, как с ровней.

— Значит, совсем осиротела наша комсомолка, — вздыхает Яшка. — Жалко…

Он достает нераспечатанную пачку папирос «Смычка», выкладывает на стол.

— Налетай, желающие!

Но на этот раз никто не потянулся за папиросами. Одному Яшке как-то неудобно закуривать, и пачка осталась лежать нетронутой.

— Итак, первым вопросом у нас — личное дело, — объявил Чеботарев.

Откашлявшись, он, при общем молчании, внятно и раздельно читает заявление деда Назара, иногда сам себя перебивая замечаниями: «Ну и хлюст! Вот — змей двуглавый!»

Яшка слушает спокойно, словно заранее ко всему подготовился: должно быть, кто-то из ребят проговорился ему о заявлении или сам он после скандала на бакене ожидал от Назара неприятной для себя выходки. Только когда Ванюшка прочитал слова: «Прошу его выключить из консомола», Яшка не удержался, разорвал пачку папирос, торопливо чиркнул спичку.

Чеботарев аккуратно сложил прочитанную бумагу. Остроносое лицо у него такое строгое, что кажется, надень очки — и он будет похож на безбородого старичка.

— Ну, Яков Силаев, что ты ответишь комсомольскому собранию?

Теперь все повернулись к Яшке, смотрят, ждут. Сергунька Дерябин навалился грудью на стол, в голубых его, девичьих глазах — недоумение, даже испуг. Пастух, опершись ладонями о колени, подался всем корпусом вперед.

Яшка выпустил густую струю дыма и сказал:

— Ничего нового. Клевета по личной злобе. Я докажу. Все это Назар выкрикивал мне еще на бакене, когда мы поссорились. Он веслом меня грозился ударить.