У Сентябрь с мамой были неровные отношения. Иногда они были лучшими подругами, и я видела, как они хихикают за кухонным столом, но часто они рвали и метали по пустякам, гладили друг друга против шерсти. На Рождество резко похолодало, землю прихватил мороз, ветровое окно машины все заледенело. Спор о том, что есть на ужин, разросся как снежный ком, и вот они уже орали друг на друга через кухню, и Сентябрь схватила кружку и замахнулась, словно собиралась бросить. Даже не смей, сказала мама, только попробуй. Даже не смей. Стычки продолжались и в январе; в те дни, когда темнело вскоре после полудня, по улицам вихрем носились листья, то и дело лил дождь, отчего засорялись канавы, а дом пропах сыростью. Стычки возникали из-за посуды или того, что смотреть вечером, из-за одежды, которую Сентябрь таскала из маминого гардероба и заляпывала едой. Я задабривала их или врала, чтобы предотвратить эти состязания по ору, успокаивала Сентябрь. Они то и дело пикировались, а я переживала, изводя себя, из-за того похода за одеждой. Но Сентябрь была такой лапой, и мама легко отходила, они снова держались за руки, и Сентябрь вплетала ленточки маме в волосы. В благотворительном магазине мама примерила золотое платье с широкой юбкой и квадратным вырезом.

Вот оно, сказала Сентябрь так громко, что все люди в магазине повернули головы, и мама рассмеялась и закружилась на истертом дощатом полу.

На следующий день Лили мне попадалась повсюду. За соседним столиком в обед, когда она водила ложкой по подносу, глядя по сторонам. В туалете, когда мы разминулись перед зеркалом, и ее плечо прошло в миллиметре от моего. После полудня было плавание. Училка запаздывала, и мы сидели на краю бассейна и ждали ее. Там же был Райан со своими друзьями, в плавках в красный горошек, кожа да кости, с плавательными очками, сдвинутыми на макушку. Сентябрь нервно замычала, реагируя на его громкий голос, когда он понарошку подталкивал другого мальчика к воде. Я смотрела. На его улыбку с ямочками и длинные волосы, на его быстрые движения. И не только на это. Я подмечала его очертания, скрытые плавками, цвет его сосков, черные волосы под мышками, красные точки, иногда выскакивавшие у него на подбородке. Его особость, его органичность. Сентябрь свистела, пока я не повернулась, и тогда моргнула мне. Я пялилась на него. Из-за плеча Райана – словно кровавая луна – на меня смотрела Лили.

Пришла училка с упоротым видом и попросила нас протянуть из конца в конец бассейна разделительные веревки. Я была рада не сидеть на месте. Я чувствовала, как взгляд Лили буравит мне затылок. Я отвязала веревку в дальнем конце и потянула вдоль кафельного бортика. Следя за ногами, избегая канавок, забитых пластырями и волосами, от которых у меня внутри все опускалось. В другом конце возник шум, какое-то волнение, но я не подняла взгляд. Я думала о Райане. Кто-то вдруг прошел рядом, слишком близко. Меня пихнули, и я упала, запутавшись лодыжками в веревке, в воду и вбок, задев край бассейна.

В медпункте было так чисто, что голова моя наполнилась белой пустотой. Я думала о развевающемся золотом платье мамы и о том, как вода помутнела, словно «Кровавая Мэри», и еще о кусочках, составлявших Райана. Может, я могла бы остаться в медпункте. Сентябрь ходила кругами, пиная пол и разглядывая плакаты на стенах.

Глянь на нос этой женщины, сказала она. Тут сказано, его сточил кокаин.

Медсестра вошла в кабинет и закрыла дверь. Сентябрь тырила пластыри и пузырьки антисептика из шкафов. Передо мной маячили черные полоски на дне бассейна. Сентябрь подошла и, прижав лицо к моему, стала бормотать чепуху мне на ухо.

Потом возникла мама, ворвавшись через дверь, в руке ключи от машины, волосы растрепаны и мокрые на концах, пальцы измазаны краской. Она схватила нас и прижала к себе.

Что случилось? Она спросила это один раз и потом еще в машине. Но я не стала говорить, а Сентябрь и подавно, даже если бы я этого хотела. Сентябрь ни в ком не нуждалась. Я понимала только, что, если бы мы ей сказали, стало бы еще хуже. Взрослые не понимали. Взрослые забыли, что значит на самом деле бояться. Я поймала ее взгляд в зеркале заднего вида.

Дома она сняла одеяла и устроила для нас крепость на диване, и отослала Сентябрь в кухню, делать тосты с сыром. Она примостилась на краю дивана и посмотрела на меня. На лице у нее был уголь.

Я знаю, что случится, сказала она.

Это было не то, чего я ждала. Я сидела очень тихо и слушала, как Сентябрь гремит посудой на кухне. Я ждала, чтобы она вернулась. Она должна знать, что сказать.

Я знаю, что случится, сказала мама, если оставить это как есть, и Сентябрь разозлится.

Она прижала пальцы к моему виску и стала гладить натянутую кожу. Я прислонилась головой к ее брюкам, от которых пахло графитом и черным кофе. Она завела нас с мужчиной, которого боялась, хотя не говорила нам почему. Бывали месяцы, когда она почти не разговаривала, только часто прижималась к нам, заказывала еду с доставкой, принимала ванны по полдня. Бывали месяцы, когда она говорила нам, что живет в печали цвета ржавчины и кожи.

Я потерла между пальцев ткань ее брюк, открыла и закрыла рот. Мне было нечего сказать. Я не собиралась признаваться, что Сентябрь будет драться с ними, если придется, и что я буду рада этому. Я задумалась в тот момент, каково это – быть матерью детям, которые в тебе не нуждаются.

Вошла Сентябрь, громко топоча, лыбясь с полным ртом сыра.

Тем вечером Сентябрь договаривала за меня предложения, очищала нам апельсины. Иногда я протягивала руку, чтобы сделать что-нибудь самой, но она свистела и шлепала меня по руке, а затем поворачивала кран или наливала в чашки горячий шоколад. Мы приютились в нашей диванной крепости, и она заснула, умотавшись, в девять часов, положив голову мне на колени, и свет от телика окрашивал ее лицо зеленым. И вот тогда пришло сообщение.