«Видел, как ты уходила сегодня. Волновался. Ты ок?»

Номер был мне незнаком, потому что я не знала никаких номеров, кроме маминого и нашего общего с Сентябрь. Я держала телефон, глядя на сообщение, и ждала, чтобы Сентябрь проснулась и сказала мне, что делать. Я не знала, кто это мог быть. Мы ни с кем не дружили в школе, избегали любых контактов. Мама единственный раз добилась для нас приглашения на одну вечеринку, когда нам было по семь, и это кончилось катастрофой, потому что Сентябрь отрезала косу одной девочке. Я не могла представить, кому могло быть дело до того, что я ушла домой раньше.

«Кто это?» – написала я в ответ.

Ответ пришел немедленно. Я стукнула зубами.

«Райан, – а затем смайлик. – Это Июль?»

«Да», – ответила я, после чего бросила телефон на диван экраном вниз, чтобы не видеть. Уже тогда, сама не своя от мрачного возбуждения, обуреваемая чувством вины за любое действие – не говоря о таком – без Сентябрь, я задумалась, а что, если это не он. Но той ночью в постели – Сентябрь спала в другой части комнаты – я отвечала на стабильный поток сообщений. Я уверилась, что это его слова, что в них есть что-то неподдельно Райановское, и это не мог быть никто другой.

Он писал: «Ты хорошо плаваешь. Я тоже люблю плавать, может, как-нибудь пойдем вместе».

Он писал: «Твоя сестра внушает страх! В хорошем смысле».

Он писал: «Нам надо больше общаться в школе».

Часов в пять утра он написал: «Надо поспать. Увидимся через 4 часа!»

Это было первое сокращение, что он использовал, и я так обрадовалась.

На другой день в школе я смотрела на него, ища знаки приязни, но, если он и подавал их мне, я не замечала. На матеше он передал мне лист бумаги и как будто улыбнулся. За обедом он позволил мне взять последний кусок яблочного пирога. Сентябрь потянула меня за волосы, но ничего не сказала.

4

Мама в золотом платье и красных туфлях, взятых у подруги. Сентябрь укладывает мне волосы, чтобы они лежали ровно по всей голове. Я надела платье с карманом и положила туда телефон. Мама так нервничала, что накрасила губы неровно, и Сентябрь пришлось стереть помаду салфеткой и накрасить заново самой. Мы шагаем по городку, с большим зонтом над нами троими, Сентябрь тычет локтем мне под ребра. Запах маминых духов. Сияние книжного магазина впереди, дверь открывается, и квадрат света ложится на тротуар. Мы залпом опрокидываем бокалы просекко, словно наперегонки.

На обложке новой маминой книги нарисованы мы с Сентябрь: она держит компас, а я за ней со старинным фонарем. Мама вставляет нас в свои книжки, сколько я себя помню. Сентябрь всегда нравилось, как она могла указать на книги в витрине и сказать, что мы там есть. Меня это всегда смущало. Мне не нравилось, что с обложки таращится моя физиономия, не нравилось чужое внимание, направленное на меня, словно дротик, как люди шептались, завидев нас в книжных или на маминых мероприятиях. Когда мне было пять, я ревела и ревела, пока мама не сказала, что не будет рисовать меня год, и тогда она стала рисовать одну Сентябрь – как она взбирается на дерево или ныряет в школьный бассейн, чтобы найти ключ, упавший на дно, и открыть закрытую шкатулку. Однако через год мама снова стала рисовать меня, и я почувствовала – только на этот раз молча – то же самое.

Мама пишет книжки для детей, с иллюстрациями на каждой странице. В последней книжке мы сбежали из монастыря и пытались найти путь в тайную пещеру, где предположительно было сокровище. У нас были одинаковые желтые шарфы (на презентацию мы пришли в таких же), и Сентябрь карабкалась, прыгала и бегала, а я занималась исследованиями, зарывшись в книгу или вооружившись огромной лупой. Я пыталась читать ее, но не могла сосредоточиться при виде своей физиономии, так что мне ее прочитала Сентябрь, развалившись на маминой кровати, пока она работала наверху. Мои слова Сентябрь читала со смешным акцентом, кривя лицо, и это меня коробило.

На вечеринке были мамин издатель и ее друзья, и большинство работников книжного. Все разговаривали, смеялись. Кто-то включил Кейт Буш так громко, что всем приходилось орать, чтобы слышать друг друга. Сентябрь лавировала через толпу, прикладывалась к бокалам вина и очаровательно улыбалась, когда кто-нибудь смотрел в ее сторону. Это она умела. Она всегда знала, что сказать. Телефон у меня в кармане то и дело вибрировал. Скоро мама должна была говорить речь. Мы помогали писать ее за неделю до того – мы сидели допоздна, пили «Эрл-грей» и смеялись ее жутким каламбурам.

Я ускользнула от Сентябрь в туалет. Пол был скользкий от размокшей таулетной бумаги. Я села на крышку унитаза.

Райан писал: «Какие планы на вечер?»

Райан писал: «Я гуляю с друзьями. Жаль тебя тут нет».

Райан писал: «У меня такое чувство, что никто по-настоящему не знает меня. Но я думаю, что ты, возможно, знаешь».

После каждого сообщения он ставил смайлик и три поцелуя. Сообщения приходили быстрее, чем я успевала ответить, исходя желанием. Мои пальцы зудели. Когда кто-нибудь громко стучал в дверцу, я сползала на пол и молчала. Я рассказала ему про Сентябрь и презентацию, и про книжку, в которую нас засунули. Я рассказала ему о том, что меня тревожило, хотя я понимала, что это ерунда, но не могла избавиться от этого. Он сказал: «Я тоже иногда чувствую такое». Сказал: «Прикольно! Я тоже так думаю». Взглянув на часы, я поняла, что прошло уже много времени и я наверняка пропустила речи.