Мы все пьем и пьем. Я то и дело смотрю, на месте ли Сентябрь, а она мне улыбается и трогает за лицо и волосы, берет мои руки и двигает их к бутылкам пива, бутылкам сладкого сидра. Разговоры обтекают нас, как река, лишь иногда задевая по касательной, отдельными фразами или вопросами, обращенными не к нам, а просто в нашем направлении. Я замечаю, как говорю или смотрю, и вижу, как Сентябрь говорит за нас обеих. Иногда она резкая и гадкая, какой бывает, как я знаю, когда рядом кто-то помимо меня – бывает, даже если мама, – но в другие моменты она как будто смягчается по отношению к ним, к этим чужакам, и я слышу, как она говорит о том, чем занимается наша мама и чем мы интересуемся. И, глядя через огонь, я вижу, как они придвигаются к ней, чтобы лучше слышать, и кивают или смеются, соглашаясь, и задают ей новые вопросы или что-то говорят, рассчитывая на ее одобрение. Я напилась. Да. И тогда я думаю, как уже думала не раз, что она – тот человек, которым я всегда хотела быть. Я дыра, прорезанная во вселенной, с россыпью вечно умирающих звезд – она же та, кто заполняет эту пустоту для мира. Я вспоминаю обещание, что мы дали много лет назад, как мы записали его, чтобы не забыть, как соединили руки и держали их над бумагой, сжимая все крепче и крепче.

Я оказываюсь у воды. Я пьяна, а Сентябрь стянула платье через голову, и ее тело сверкает, как маяк в тумане. Холодное море набегает на мои лодыжки. Подол платья намокает и липнет к коже. Еще дальше, в пенистой воде, чьи-то фигуры, повернувшись спиной к морю, рассекают волны. Один из парней голый, и я вижу, как его пенис выскакивает из воды, когда он прыгает.

Я чувствую перемену раньше, чем вижу ее. Покалывание в пальцах, я плачу, хотя не знаю почему. Я делаю шаг назад. Когда я зову Сентябрь, мне кажется, я слышу ее голос в ответ, но я не уверена. Он кажется таким далеким, на невозможном расстоянии. Кто-то касается меня, хотя я не вижу ни рук, ни лиц. Я смотрю в сторону костра, но там никого. Я нигде не вижу Джона. Я иду вдоль пляжа и чувствую, что перепила, что у меня слишком много конечностей, десятки тысяч пальцев на ногах. Я зову Сентябрь, и кто-то смеется. Кто-то держит меня за запястье. Тогда я ее вижу в отсветах костра. Она удаляется. Она снова надела платье, и оно липнет к телу. Кто-то рядом с ней. Это Джон. Костер шевелится, меняется, и на миг тени Сентябрь и человека рядом с ней становятся огромными, чудовищными. Я отступаю под защиту огня. Я так замерзла, что не чувствую ни рук, ни ног; пальцы онемели до самых ладоней. Кажется, ладони так распухли, что я не могу соединить их. И вдруг меня словно подкосили, выдернули с корнем. Я чувствую в своих пальцах пальцы Сентябрь, у меня в груди начинает стучать двойной пульс, словно на кардиограмме, мой рот заполняет второй язык, так что мне нечем дышать. Я ложусь на спину, на песок. Все замедляется, словно мир застывает. Что-то сжимает меня, а затем давит в промежность, внезапно, резко, так быстро, что почти не больно. Холодно, где бы ни была Сентябрь. Сентябрь, думаю я. Сентябрь Сентябрь Сентябрь. Что-то уходит от меня. Я чувствую, как оно утекает, уходит уходит ушло. И тогда я чувствую боль и прикусываю язык, и чувствую вкус соли и железа. От боли мне кажется, что я с Сентябрь и Джоном, свернулась внутри нее, наблюдая, чувствуя происходящее. Что-то уходит от меня, и я испытываю шок, осознав, что это моя девственность. Уходит уходит ушла. Ее забрали у меня через вторые руки. Сентябрь занимается сексом, и – поскольку двойка на самом деле единица – я тоже занимаюсь сексом. Я закрываю глаза, зарываю кулаки в песок.

Часть вторая Дом «Гнездо»

Вначале была только земля, на которой будет дом. Крепкие деревья, созданные, чтобы пережить морские ветры, грязь, влажная и соленая, кишащая жизнью. Овцы паслись на холмах, ягнились, умирали, насыщали собой землю. Маленькие поселения, пастушьи лачуги, рыбацкие хижины, кочевые кибитки, смрад углистой глины и копченой рыбы, трески и хека, разложенного на просушку. На кольях изгородей висели кроты, охраняя поля. Силки на кроликов с зубастыми пастями. Киты выбрасывались на каменистые берега и разлагались под воздействием стихий. Люди занимались тем же, чем всегда, жили, и жили, и жили, и проливали кровь и умирали.

Дом «Гнездо» построен, хотя еще не получил своего имени. Кругом сплошное волнение, и мельтешение, и размножение. Люди из ближайшей деревни смотрят, как возводится дом, смотрят, как постройка кренится, чуть не заваливается, скрипит себе дальше. Эта песчаная почва только так поглощает дома. Однако дом стоит, и люди приходят и уходят из его стен.

Сентябрь и отец Июль, Питер, зачаты в этом доме. Стены содрогаются, но не отворачиваются. Это делается быстро. В мутном чреве затеплилась жизнь, малая, хлипкая. Родители Питера пакуются и возвращаются домой, в Данию. Дом снова один. Под досками пола мыши плодятся, как кролики, птицы вьют гнезда на крыше, барсук роет нору у дальней стены, а потом бросает ее в поисках места получше. В доме каникулы, в сырниках больше сырости, чем творога, зябкие вылазки в ненастное море. Питеру дарят бинокль на день рождения, и он смотрит на птиц из окон дома, на их маневры в небе. В этом доме зачинают Урсу. Питер думает: я не хочу сестренку. Деревенские думают: скоро они продадут дом и уедут. Дом идет трещинами, протекает, водостоки забиваются, двери скрипят. Иногда Питер выносит младенца на пляж и оставляет на песке, глядя, как прибывает море.

Время сходит с рельсов и теряет курс. Все живут и умирают одновременно. Дом простоял почти пятьдесят лет, фундамент только заложили, земля пуста и едва годится для фермерства. На пляжах лежат киты.

Питер думает: кому захочется купить этот кусок говна?

Урса думает: я сюда никогда не вернусь.

Шила думает: я сюда никогда не вернусь.

Сентябрь думает: хотела бы я, чтобы Июль…

Июль думает: я не хочу…

* * *

Бабочки зреют в куколках, и пауки зимуют в своих коконах. Фундамент переложен косточками мелких зверушек. В саду крапива, ее корни сплели лабиринты в грязи. В этом доме Урса дерется с братом и под кухонной стойкой теряет ноготь, ее зубы в крови. В этом доме Шила мечтает о своих нерожденных детях, они видятся ей крохотными угольными набросками на стенах. Когда дом пустует – как часто бывает, – деревенские иногда разбивают окно и выпивают в гостиной с низким потолком, бросают пивные банки в камин, зачинают своих детей на кроватях, оставляют отпечатки обуви высоко на стенах. Питер – ребенок, направляющий бинокль на море, высматривая тонущие лодки. Шила рожает в тихой спальне, дом вокруг нее замер, притаившись, как ребенок. Шила и Питер занимаются сексом в ванне, вода стекает на пол, Шила запускает скрюченные пальцы ему в рот. Родители Питера и Урсы занимаются сексом в спальне, натянув одеяло тускло-красного цвета на головы. Шила и Питер дерутся в кухне, стакан летит в стену и разбивается, они закрывают глаза, Шила ловит стакан за миг до того, как он разобьется, и поднимает ко рту. Дом кренится, всматриваясь в пляж, где по пояс в воде Сентябрь и Июль, огонь на их лицах. Шила

1

Она всегда знала, что дома – это тела и что ее тело – дом в большем смысле, чем большинство других. Ведь в нем выросли две прекрасные дочки, заодно с депрессией, росшей в ее жизни, словно младший, самый докучливый ребенок, и там же она поселила возбуждение и любовь, и отчаяние, как в гнезде – неусыпную тревогу, цепко державшую ее, день за днем истощая силы.

Всевозможные шумы не дают ей спать. По ночам это в основном глухие удары и рокот, частый топот, скрежет открываемых и закрываемых окон, внезапные раскаты чьих-то криков. Иногда она выбегает сломя голову, в полусне, но никогда никого не находит. Бывает, что, проснувшись во тьме, она снова думает о том, что этот дом больше, чем что-либо еще, является телом. Она вспоминает, как ощутила то же самое, когда впервые оказалась здесь, нося в себе Сентябрь – тяжеловесная беременность, как сказал Питер, показывая на других беременных на улице, имевших вполне обычный вид со спины, – и почти все время ощущавшая маленькие изменения. В температуре, в запахах дома, в том, как воздух по-особому заполнял комнаты. Она была на девятом месяце, когда они приехали сюда, и она заводилась с пол-оборота, каждый день любя и ненавидя разную еду, а иногда ей ужасно хотелось выскочить из комнаты без видимых причин. Когда Сентябрь родилась, задержавшись на несколько дней, Шила пришла к убеждению, что дом такой же, как она, – это нечто подвижное и переменчивое, неуклюжее в своей плоти, то распухающей, так что стены трещали по швам, то нагревающейся до того, что пот заливал ей глаза.

Она ни с кем не контактировала из семьи Питера, кроме Урсы, да и то не часто. Приходили открытки на дни рождения девочек, а иногда они встречались за обедом в мрачных придорожных пабах между двумя их домами, но они не жаловали друг друга. Ими двигали лишь семейные узы. Шила знала, что Урса – хотя ее обостренная вежливость никогда бы не позволила ей высказать это – отчасти винила ее в смерти Питера, потому что она забрала от него детей, совсем еще маленьких, потому что не пошла на примирение. В течение трех лет до рождения девочек они иногда проводили отпуск вместе, все трое, останавливаясь в дешевых коттеджах в Уэльсе или Шотландии. Питер уходил со своим биноклем, а две женщины сидели перед коттеджами за зеленоватыми столиками, и Урса иногда рассказывала ей о своих детских отношениях с братом; о вспышках легкой агрессии между ними, случавшихся почти все время. Однако, когда брат возвращался, она увивалась за ним, готовила ему еду, делала подарки, всячески искала его одобрения, и Шила отмечала с беспокойством, что и сама заражается манерой Урсы. Он был словно черная дыра, и все, что попадало в его гравитационное поле, не могло существовать долго. Они прожили вместе пять лет, прежде чем она ушла от него, и каждый новый год – особенно после рождения девочек – она думала: вот теперь уже пора, вот теперь.