Ну же, говорит Сентябрь, мы оставим ей записку.

Хотя в итоге мы даже этого не делаем. У задней двери стоят большущие резиновые сапоги, в которые мы всовываем ноги. Сентябрь выходит к фасаду дома, руки в боки, задрав подбородок к небу, налитому стальной синевой. Что-то у нее висит на шее, раскачиваясь вместе с ней. Бинокль. Я не видела, как она брала его из дома.

Зачем ты взяла это?

А ты как думаешь зачем? Говорит она, кружась, и ее голос искажается, взмывая.

Я помню, как-то раз мама пришла с вечеринки в доме подруги, она была навеселе, сделала нам горячий шоколад на кухне. Она стала рассказывать нам об отце и об этом бинокле, который был у него с детства, как он был помешан на нем, как психовал, если видел, что она его трогает. Как на него иногда находило, он вешал бинокль на шею и шел охотиться на птиц. Так он это называл – не смотреть, а охотиться. Он возвращался взвинченным, что-то тараторил. Я представляю, как он стоит за одним из окон над нашими головами и смотрит на нас в свой бинокль. Он совсем юный, даже моложе нас, и на влажной коже вокруг его Сентябрьски-голубых глаз видны красные отметины от бинокля.

Сентябрь шагает по тропинке, ее икры выскакивают из широких голенищ сапог. Я спешно догоняю ее, и несколько шагов мы идем нога в ногу, плечо к плечу.

Смотри, показывает Сентябрь. На горизонте прыгают холмы, но там, вдалеке, полоска моря. Сейчас конец мая, и солнце печет нам головы, пахнет прогретой землей. На меня то и дело накатывает нерешительность, словно я ступаю – вслепую – на край ямы. Иногда я пытаюсь упираться, наливая руки тяжестью, но Сентябрь все равно тащит меня за собой. Я думаю, как мама выходит из спальни и видит, что нас нет. Она вполне может решить, что мы сбежали, покинули ее навсегда. Мы набираем скорость, выкатываясь с дороги в поле, в густую, острую траву, режущую чуть не до крови. Сентябрь замедляется, приставляет бинокль к глазам и закидывает голову, глядя прямо в небо.

На что ты смотришь?

Она не отвечает.

Я двигаюсь дальше, в сторону дюн. Сентябрь позади меня издает разные звуки, щелкает, выкрикивает позывные, бормочет заклинания, выдуманные слова. Море, словно масло в белой пленке. К пляжу сбегает дорожка. Я снимаю сапоги – земля влажная и холодная, а потом горячая и сухая.

Я оглядываюсь; в песчаной низине за мной никого. Я бреду на вершину дюны и высматриваю Сентябрь. Впереди что-то виднеется, очертания какого-то строения на дюне, домика на сваях, торчащих из песка. Я различаю низкое окошко без стекла, едва ли толще моей ладони, идущее по всей ширине домика. Там кто-то внутри, смотрит на меня. Я не знаю, кто это, но это не Сентябрь. Я сажусь на корточки, сжимаюсь в комок. Луч узкого окна держит меня на месте. Дверь сбоку медленно открывается наружу. Я понимаю, что, кто бы оттуда ни вышел, он все объяснит мне о том, что случилось на теннисном корте.

Что ты делаешь? Кричит Сентябрь. Она высовывается из будки, держась за деревянную дверную раму. Бинокль висит у нее на шее, покачиваясь над землей. Что ты там делаешь? Иди сюда.

Нет, говорю я и вижу, как мое несогласие уязвляет ее; это мне еще аукнется.

Это будка, чтобы наблюдать за птицами. Я, кажется, видела журавля. Или цаплю. Иди сюда.

Я думала, мы идем к морю, говорю я. Так ты сказала. Мы идем к морю.

Я с трудом распрямляюсь и иду вниз по склону, поскальзываясь, прочь от будки, к морю. Сентябрь позади меня кричит и смеется. Склон крутой, и я соскальзываю на спине к длинному пляжу, на который набегают ледяные волны. Сейчас отлив, и на песке всякий мусор и коряги. Я поднимаюсь на ноги и пробегаю остаток склона, а Сентябрь за мной, вереща. Мне лучше, когда я не вижу будку. Сентябрь обхватывает меня со спины, и я думаю, что, может, она простила меня.

Мы бороздим пляж вдоль и поперек. Солнце периодически выглядывает и бросает длинные тени на россыпи гальки, ложится нам на плечи. Но в основном дует сильный ветер, забрасывая песком наши голые ноги, закидывая нам в рот соленые волосы. Сентябрь ложится, и я ее закапываю, присыпая каждую конечность по очереди, а потом принимаюсь за торс. Она выглядит как морское создание с волосами из песка.

Кто-то идет, говорит она. Я поворачиваюсь против ветра и всматриваюсь. На другом краю пляжа фигура бредет по откосу скалы. Некто в оранжевом анораке.

Уйдем? Говорю я, но Сентябрь не слышит, а если слышит, не отвечает. Фигура приближается, и я уже вижу мужское лицо, различаю цвет волос, ярких, как его куртка. Пляж лижут волны.

Эгей, кричит он нам, пока не подходит достаточно близко, и тогда останавливается. Привет. Я различаю в его голосе, как мне кажется, местный акцент, а сам он наш ровесник или чуть моложе, обе руки по запястья засунул в карманы, рот широкий.

Привет, говорю я.

Позади меня Сентябрь что-то бормочет и начинает выкапываться, как черепашка. От него пахнет морской солью и шампунем. Он вынимает руки из карманов и качает ими взад-вперед. Руки длинные, как и ноги, и весь он какой-то нескладный, волосы топорщатся пучками по всей голове.

Так вы здесь живете? Говорит он. Я вас раньше не видел.

Я не знаю, что сказать. В нем что-то такое.

Мы только переехали сюда, говорит Сентябрь через мое плечо. Он улыбается, щелкает языком. Клево, так вот почему я вас не видел. Где вы живете?

Я указываю за пляж, в сторону дома, а Сентябрь говорит, вон там. В «Гнезде».

Правда? Говорит он.

Да, говорит она.

У нас сегодня туса.

Какая еще туса? Говорит Сентябрь, грубо, громче, чем нужно.

Пляжная туса. Сюда так рано никто не приходит, не сезон еще. Будем жечь костер, пиво пить. Вам надо прийти.

Я жду, что скажет Сентябрь, но она молчит.

О’кей, говорю я медленно. Может быть.

Хорошо, говорит он. Хорошо. Мы будем здесь вечером.

Я смотрю, как он плетется по пляжу, удаляясь от нас, опустив голову против ветра. Когда я оборачиваюсь, Сентябрь смотрит на меня, стряхивая песок с рук, вытряхивая из волос.

Я не всерьез, говорю я. Мы не обязаны.

Надо пойти. Ну же. Давай решим, что наденем, пока ты не передумала.

Мы находим ящик с бутылками, еще не распакованный мамой, и отпиваем из открытой. На этикетке написано «Порт», но на вкус помои.