Ветрище сильный подул, коробки наши из-под лапши в разные стороны разлетелись. Куда угодно пусть летят, лишь бы не под окна вахтёру.

Холодно ещё, но не сильно морозно, Кама ещё не застыла, посреди нашего города мутной мерцающей тушей лежала и переливалась разными огоньками. Элеваторную гору в ней было видно, как в грязном зеркале, серые девятиэтажки, хрущёвки обшарпанные, Ленинскую дамбу через всю речку с её рыжими пульсирующими огнями.

Когда лёд встанет, ещё красивее будет, тогда всё одной белёсой бесконечностью сделается и глаз уже понимать перестанет, где там белое зимнее небо, а где ледяная пустыня заканчивается. Само понятие горизонта погибнет до весны, пока всё опять не оттает.

— Витёк, — Олег сказал грузно. — Там Зимин на той неделе за твою душу интересовался.

Я весь нахмурился и с опаской спросил его:

— Чё там такое?

— Опасный момент был. Сам уж знаешь. И я сказал, короче, что ты, типа, теперь с моей Анькой. А чё, всё равно проверять никто не будет. Мы с ней перед ним особо не появляемся.

В голове вдруг сверкнуло понимание, что, когда разговор, не дай бог, заходил в запретные дебри моих секретов, такие идиотские манёвры оставались единственным выходом.

— От души, — выдал я, и мы с ним руки пожали, звонко так хлопнули лапами, и будто весь район нас услышал. — Спасибо. А он откуда вообще что-то знает, подозревает?

— Да поди проссы его. Не знаю я. Он же нюхастый, всё лучше всех видит, что уж ты прям.

И опять все втроём замолчали, только шёпот нашего дыма и слышно в компании холодного ветра.

Недолго молчали, пока Стас тишину не разбил одним-единственным вопросом:

— Ты всё так же, Витёк? Один?

— Один. Да, — я ответил тихо и старые мозоли от турника поковырял.

Олег громко выпустил дым, сигарету швырнул в рыхлый сугроб и руками развёл:

— Я вот даже не знаю, как тебе помочь. И чем. Где хоть искать?

— Всё, хорош, а, — сказал я и опять красотой нашего города отвлёкся.

Это был последний раз, когда мы так с пацанами на крыше сидели. Потом я уже домой начал ездить после занятий, в интернате больше не оставался, Олег со Стасом тоже. Скучно им было вдвоём без меня, тоже по домам разбежались. Сколько раз с этими клоунами забивались вот так же с лапшой на крышу куда-нибудь слазить, на вид красивый посмотреть и о жизни перетереть, только дальше разговоров дело никуда и не пошло. И лапша наша, и солёный кипяток с соевым привкусом, и разговоры обо всём на свете, и посиделки ночные быстро стали воспоминаниями.

Растворились где-то в тупых головах точно так же, как тёплый сигаретный дым в морозной тиши растворяется.

***

Поезд судорожно затрясся и оглушительно заскрипел, противным писком колёс в самое сердце прокрался. Из форточки подул сладкий ветер, прохладным языком стал мою потную шею облизывать.

— В туалет пока не ходим, не ходим, санитарная зона, — повторяла проводница, шустро пролетая на высоких каблуках через весь вагон.

Я приспустил фуражку и глянул в окошко в купе напротив. Перрон куда-то быстро поплыл, в глазах зарябило от разноцветных чемоданов и спешащих людей. Духота потихоньку улетучивалась из вагона и уступала место лёгкой прохладе и летнему ветерку. Мужики в конце коридора громко звенели металлическими дверьми, то в тамбур выходили, то забегали обратно, ржали как кони и на проводницу даже не обращали внимания.

— Молодые люди, не шумим, там через два купе ребёнок спит, если вы не знали, — строго сказала проводница.

— Извините, — один мужик тихо ответил ей, и всё вдруг затихло.

Я спустился с полки, шнурки на берцах потуже затянул, пошарил в кармане и достал золотистую пачку сигарет. Прямо перед вокзалом их купил в нормальном магазине, а не в чепке в соседней части, и «за ноги» конские проценты даже отдавать никому не пришлось. К такой ерунде за год быстро привыкается, отвыкать ещё долго придётся. Пачка моя и сигарета вся целиком, не придётся делиться, не придётся стрелять и затягиваться одной на четверых по кругу тоже не придётся. Не «Максим красный» с шакальным вкусом, а то, чем ещё с двенадцати лет начал травиться за воротами кадетской школы, пока офицер-воспитатель не видел.